Внимает повести любимой...
Но не только во внешней природе можно подсмотреть хаос: таится он в самом человеке. Подобно тому, как ночь, как гроза, как буря, как ночной ветер, влекло к себе Тютчева все хаотическое, что порою вскрывается в наших душах, в нашей жизни. Во всех основных проявлениях нашей жизни, в любви и в смерти, во сне и в безумии, открывал Тютчев священное для него начало хаоса.
Любовь для Тютчева не светлое, спасающее чувство, не "союз души с душой родной", как "гласит преданье", но "поединок роковой", в котором -
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей.
Любовь для Тютчева всегда страсть, так как именно страсть близит нас к хаосу. "Пламенно-чудесной игре" глаз Тютчев предпочитал "угрюмый, тусклый огнь желанья "; в нем находил он "очарование сильней". Соблазн тайной, запретной любви он ставил выше, чем "невозвратный румянец стыдливости", т. е. любовь "греховную" выше "невинной", и оправдывал свой выбор тем, что, полные, как бы кровью, своим соком, виноградные ягоды прекраснее, чем чистые, ароматные розы... Самую страсть Тютчев называет "буйной слепотой" и тем как бы отожествляет ее с ночью. Как слепнет человек во мраке ночи, так слепнет он и во мраке страсти, потому что и тут и там он вступает в область хаоса.
В то же время смерть для Тютчева, хотя он склонен был видеть в ней полное и безнадежное исчезновение, исполнена была тайного соблазна. В замечательном стихотворении "Близнецы" он ставит на один уровень смерть и любовь, говоря, что обе они "обворожают сердца своей неразрешимой тайной".
И в мире нет четы прекрасней,
И обаянья нет ужасней
Ей предающего сердца.