Затмение, нашедшее на городничего, -- сверхъестественно, ни с чем не сообразно; ничего такого в жизни не могло бы быть.
Начинается сцена лганья Хлестакова:
-- Просто, не говорите. На столе, например, арбуз, -- в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа... В ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе: тридцать пять тысяч одних курьеров!.. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш...
В какой бы степени опьянения ни был человек, вряд ли, не сойдя с ума, может он говорить такие нелепости. Это не типическое лганье, а какое-то сверхлганье, лганье безмерное, как и все безмерно у Гоголя.
-- Мне кажется, -- говорит Хлестаков Землянике, -- как будто бы вчера вы были немножко ниже ростом, не правда ли?
З е м л я н и к а. Очень может быть. Анна Андреевна спрашивает Хлестакова:
-- Вы, верно, и в журналы помещаете?
Х л е с т а к о в. Моих, впрочем, много есть сочинений: "Женитьба Фигаро", "Роберт-Дьявол", "Норма". Уж и названий даже не помню. И все случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: "Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь". Думаю себе: "Пожалуй, изволь, братец". И тут же в один вечер, кажется, все написал.
Хлестаков волочится за Анной Андреевной.
-- Но позвольте заметить, -- возражает она, -- я в некотором роде... я замужем.