Х л е с т а к о в. Это ничего! Для любви нет различия; и Карамзин сказал: "Законы осуждают". Мы удалимся под сень струй... Руки вашей, руки прошу.
"Тридцать пять тысяч курьеров", "Были вчера ниже ростом? -- Очень может быть", "В один вечер все написал", "Мы удалимся под сень струй", -- это все не подслушано в жизни, это -- реплики, в действительности немыслимые, это -- пародии на действительность. Пошлости обыденного разговора сконцентрированы в диалоге гоголевских комедий, доведены до непомерных размеров, словно мы смотрим на них в сильно увеличивающее стекло.
Сцена меняется. Перед нами -- другой город, тот, где есть магазин с вывеской: "Иностранец Василий Федоров". Проходит ряд новых лиц, но у всех у них та же гипертрофия какой-нибудь одной стороны души. Скупость Плюшкина, грубость Собакевича, умильность Манилова, тупость Коробочки, безудержность Ноздрева, лень Тентетникова, обжорство Петуха, -- это опять: непомерный нос, несообразный рот, невероятные щеки героев Эдгара По. И все эти помещики и помещицы, которых объезжает стяжатель Чичиков со своим странным предложением, весь этот мир маниаков говорит так, как не говорят в жизни, совершает поступки, каких никто не мог бы совершить.
Чичиков предлагает Коробочке продать ему мертвых.
-- Мое такое неопытное, вдовье дело, -- возражает помещица. -- Лучше ж я маленько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам.
Чичиков торгуется с Плюшкиным.
-- Почтеннейший, -- сказал Чичиков, -- не только по сорока копеек, по пятисот рублей заплатил бы! С удовольствием заплатил бы, потому что вижу -- почтенный, добрый старик терпит по причине собственного добродушия.
-- А ей-Богу так! Ей-Богу правда! -- сказал Плюшкин, -- все от добродушия.
Разговаривает Чичиков и Манилов:
-- Не правда ли, что губернатор препочтеннейший и прелюбезнейший человек? -- спрашивает Манилов.