Я долго жизнь рассматривал и присматривался к ней...
Из этих наблюдений над жизнью меня особенно интересовало изменение отношений ко мне различных лиц в зависимости от изменения моего положения в "свете" как человека и в особенности как писателя. Случалось, что лица, прежде относившиеся ко мне с высокомерной снисходительностью, а то и с явным пренебрежением, начинали заискивать передо мной, и те, кто когда-то презрительно высмеивали мои стихи, потом уверяли меня в своей особенной любви к моей поэзии. Бывало и наоборот: мои "поклонники" от похвал (иногда и печатных), от которых мне порой делалось не то что неловко, но прямо совестно, -- с переменой обстоятельств обращались в лютых критиков моих стихов. Тот, кто писал, что я "должен быть признан первым русским поэтом наших дней", спустя три года заявлял, что я "а-поэт", совсем не поэт, не только не первый, но даже не из последних, менее поэт, чем они... Конечно, убеждения меняются, но, во-первых, такие скачки похожи не на смену убеждений, а на выворачивание перчаток, а во-вторых, любопытно, что смены эти всегда совпадают с моим отношением к какому-либо литературному предприятию. Для иных я перестаю быть "первым поэтом" и становлюсь "а-поэтом", когда перестаю редактировать журнал или прекращаю ежемесячные критические обозрения в каком-либо издании...
4
Борис Садовской спросил меня однажды:
-- В. Я., что значит "вопинсоманий"?
-- Как? что?
-- Что значит "вопинсоманий"?
-- Откуда вы взяли такое слово?
-- Из ваших стихов.
-- Что вы говорите! В моих стихах нет ничего подобного.