3

В 1909 г. (сколько помнится) В. Гофман покинул Москву и переехал жить в Петроград. Внешним поводом было сотрудничество в петроградских изданиях. Москва не подходящий город для лиц, живущих литературным заработком -- в ней журналов мало, круги газетных сотрудников строго замкнуты. В частности, работа в "Весах" как в журнале небольшом по размерам не могла служить сколько-нибудь чувствительным подспорьем. Но была у Гофмана и другая причина уехать из Москвы, в которой прошла его юность: необходимо было в корне изменить жизнь. Другие лучше меня смогут объяснить эти условия. Только по отрывочным намекам из слов самого Гофмана я знаю, что он более не мог продолжать жизнь, которую вел четыре года. Считаю себя вправе засвидетельствовать, что Гофман, в этих обстоятельствах, держал себя с благородством безупречным. Он сам сильно страдал от создавшегося положения, но вся жизнь казалась впереди, и было преступлением искажать ее ради педантических понятий об отвлеченном "долге". Гофман решительно рассек узы прошлого и пошел навстречу новой жизни.

После отъезда Гофмана из Москвы я виделся с ним редко, -- урывками, во время его приездов к нам и моих поездок в Петроград.

Не мог я и внимательно следить за литературной деятельностью Гофмана, так как сосредотачивалась она преимущественно в петроградских газетах. Но всегда с волнением читал я новые стихи Гофмана и с интересом его рассказы. Между прочим, я просил у него рассказ для "Весов", но Гофман ответил мне, что даст только тогда, когда напишет что-нибудь достойное: напечатанными рассказами он сам не был вполне удовлетворен. Напротив, общие наши друзья отзывались о прозе Гофмана с большой похвалой. Чувствовалось (это именно "чувствуется"), что его коснулся, наконец, "успех", что лед равнодушия пробит. Проживи Гофман еще 2--3 года, для него началось бы быстрое восхождение. Уже составился круг читателей Гофмана, уже создавались страстные его поклонники, уже слабо розовела заря того дня, который именуется "славой", - тоже "случайный" и часто "несправедливый" дар неба, на этот раз предназначавшийся тому, кто его заслуживал по праву.

"Искус" я получил по почте. На книге была надпись: "Валерию Яковлевичу Брюсову, с неизменной любовью и уважением, автор, 1909, XII". Слова о "неизменной любви" были мне дороги: я их принял не как условную вежливость, а как подлинное выражение чувства. Но самая книга не вполне обрадовала меня. Я нашел в ней много стихов, которые любил и знал наизусть, но мало таких новых стихотворений, которые хотелось бы запомнить наизусть. Словно бы там, в Петрограде, опять оборвалась нить творчества. "Отметим с грустью, -- писал я в своей рецензии, -- что лучшие стихотворения "Искуса" помечены 1905 и 1906 г., стихотворения позднейшие слабее". Но я мог, с радостью, указать, что "Гофман сумел сохранить то лучшее, что было в его ранних стихах: певучесть. Его стихи почти все -- поют. И в этом отношении, в непосредственном даре певучего стиха, у В. Гофмана среди современных поэтов мало соперников: К. Бальмонт, А. Блок, кто еще? Вместе с тем основной недостаток своей юношеской поэзии В. Гофман преодолел. С годами его муза стала серьезнее, вдумчивее. Его стихотворения стали более сжатыми; прежнее жеманство перешло в изящество..."

"Изящество" кажется мне удачно выбранным словом. Стихи Гофмана всегда изящны, - красивы своим ритмом, своими образами, своими темами. Некрасивое было органически чуждо Гофману. Быть может потому самому в его поэзии меньше силы и уже кругозор. В жизни, в мире слишком много "не красивого", "не изящного", и Гофман инстинктивно обходил все это. Претворять низменность жизни в красоту (как то делают поэты такого пафоса, как Верхарн) было ему нестерпимо: он предпочитал проходить мимо. Отсюда известная ограниченность тем Гофмана; мир, в его поэзии, предстает лишь одной своей стороной. Но все, что Гофман принимает в свою поэзию, он бережет любовно, одно - выявляет в его сокровенно-лучшем, другое - озаряет нежным светом мечты, третье - украшает яркостью своих цветных узоров. Так возникает мир Виктора Гофмана, те весенние дни, когда "становится небо совсем бирюзовым", то лето, когда "ликовал лучистый день" и сад "зеленый, розовый, лиловый" был "весь в ликующем цвету", те "прозрачные вечера", когда "тихо стынут поля, встречающие сон" и "солнце тихо поникает, стволы деревьев золотя" и самая тень "прозрачна" или даже осенние дни - "вечера золотые в венках из рубинов", и зима с ее снежной песней, в которую врываются строки:

В губы, мокрые от снега,

Дай себя поцеловать!

Может быть, лучшим воплощением этих грез остаются стихи о "Летнем бале":

Река казалась изваяньем