1
В 1834 году Пушкин издал "Историю Пугачевского бунта", единственное историческое сочинение, которое успел обработать (если не считать исторической работой очерк о Кирджали). Никто никогда не считал Пушкина великим историком. Мы любим и чтим Пушкина как великого поэта. Но все же "История Пугачевского бунта" занимала почетное место в собрании его сочинений как живое и яркое повествование. Историческая ценность работы ограничивалась тем, что она была исполнена добросовестно и тщательно. Было известно, что Пушкин многого не знал о Пугачеве, уже потому, что следственного дела об нем не было в руках поэта. Автор сам писал в предисловии: "Будущий историк, которому позволено будет распечатать дело о Пугачеве, легко исправит и дополнит мой труд, -- конечно, несовершенный, но добросовестный". И до последнего времени не было причин сомневаться в справедливости такой самооценки.
Иначе, повидимому, посмотрела на дело редакционная комиссия Академии наук, издающая "Сочинения Пушкина". Одиннадцатый том сочинений посвящен именно "Истории Пугачевского бунта", но является в сущности длинным обвинительным актом, предъявленным Пушкину как историку. Спешим оговориться, что первая часть тома, занятая собственно работой Пушкина, выше всяких похвал. Текст "Истории" и авторских примечаний к ней, подготовленный к печати покойным В. Е. Якушкиным, не оставляет желать ничего лучшего и вполне может заменить оригинальное издание. Зато вторая часть, отведенная редакционным примечаниям, представляет собою явление в пушкинской литературе небывалое. Примечания эти составлены казанским профессором H. H. Фирсовым, который поставил себе определенную цель: доказать, что Пушкин был плохой историк и написал свою "Историю" неумело, небрежно и недобросовестно. Попутно критик обвиняет Пушкина во многом другом и даже позволяет себе странные намеки относительно его личности, его политических воззрений и т. п.
Присоединение этой ожесточенной полемической статьи, этого форменного "разноса" Пушкина (иначе нельзя и назвать) к XI тому его "Сочинений" тем более изумительно, что критика вовсе не входила, -- что и естественно, -- в программу академического издания. В свое время, в I томе издания, было определенно указано, каков должен быть характер объяснительных примечаний к тексту. "Содержание их, -- писала тогда редакция (1900 г.),-- должно быть литературное и историческое, т. е. в примечаниях будут даны, вопервых, указания на взаимные соотношения между различными произведениями Пушкина и на отношения последних к обстоятельствам его жизни и к сочинениям других писателей, русских и иностранных; вовторых, в примечаниях найдут себе место объяснения тех многочисленных намеков исторических и бытовых, которые встречаются у Пушкина". Ни слова не сказано, что в эти же "объяснительные примечания" будет включен и критический разбор достоинств того или другого произведения Пушкина,-- разбор, переходящий к тому же в безудержное поношение памяти нашего великого поэта.
Правда, проф. Фирсов делает кое-какие оговорки к приговору, который вытекает из его обвинительного акта: "виновен", добавляет: "но заслуживает снисхождения". Поводы для такого милостивого снисхождения критик видит в обстоятельствах "личного" свойства, в условиях русской жизни эпохи Пушкина, в положении вообще исторической науки того времени, наконец, в частности, в неразработанности до Пушкина вопроса о пугачевщине (стр. 1--58). Проф. Фирсов великодушно указывает, что Пушкин принужден был чрезвычайно торопиться со своей работой, делать ее наспех, "с удивительной быстротой",-- как насмешливо говорит критик (стр. 45--46); что главной целью Пушкина было заработать деньги, так что на "Историю Пугачевского бунта" он "смотрел как на доходную статью" (стр. 45); что Пушкин, высоко ставивший аристократический принцип, не мог "воздержаться от слишком упрощенного субъективизма" и не внести "в свое изложение узко-сословную черту" (стр. 33); что поэт "не был подготовлен к историческим работам", не имел для них "технических навыков", и не будучи в состоянии оценить "замечательную попытку Н. А. Полевого", в своих исторических воззрениях "не пошел дальше Карамзина" (стр. 28--29). Принимая во внимание эти смягчающие вину "обстоятельства", проф. Фирсов даже соглашается, что Пушкину удалось "воссоздать" образ Пугачева "довольно выпукло" (стр. 54, не "выпукло", а только "довольно выпукло", т. е. мог бы получше!). Однако из всего дальнейшего видно, что такие оговорки сделаны исключительно в уступку распространенному предрассудку, почему-то чтущему каждую строку Пушкина. Отдав долг вежливости поклонникам великого поэта, поскольку проф. Фирсов считал то совместимым с своим достоинством ученого историка, он, далее, уже перестает стесняться, говорит о "примитивной точке зрения Пушкина на изучаемый им вопрос", "элементарности приемов исторического изображения" (стр. 31--32), о том, что "суровые отзывы (чьи?) об "Истории Пугачевского бунта" небезосновательны", что изложение Пушкина "требует весьма тщательной проверки", что имевшимися у него материалами Пушкин "воспользовался не в такой исчерпывающей мере, в какой это можно было сделать" (стр. 52--53), и многое другое в том же роде.
В результате критического рвения ученого профессора получилось критико-полемическое исследование, занявшее не более не менее как 320 страниц, т. е. почти половину всего XI тома академического издания "Сочинений Пушкина", в значительной мере превратившихся в "Сочинения Фирсова". Вступительная часть этого исследования, в 56 стр., занята критикой общей; все остальное, т. е. 264 стр., посвящено детальному разбору всех ошибок, недостатков и промахов, которые критик усмотрел в "Истории Пугачевского бунта". Сам проф. Фирсов именует свою работу "исправлением" Пушкина (стр. 278) и, не щадя своих сил, "исправляет" великого поэта, следуя за ним шаг за шагом, глава за главой. На первый взгляд, дело бедного Пушкина кажется безнадежно проигранным. Подумать только!-- к исторической работе, занимающей всего 112 стр. (без авторских примечаний, которых проф. Фирсов касается редко), ученый специалист составил критический разбор, перечисляющий ее ошибки и заполнивший более чем вдвое больше места (впрочем, сочинения Фирсова напечатаны в академическом издании, кажется, шрифтом чуть-чуть более крупным, чем сочинения Пушкина). Невольно думается, что даже в том случае, если критик делал указания и на более мелкие промахи, все же самое количество поправок должно в корне уничтожить значение данного труда. В самом деле: что же это за историк, когда в его небольшой работе оказывается вдвое больше ошибок, чем содержания!
Не будем однако, поддаваться гипнозу ученого звания г. Фирсова и попробуем рассмотреть внимательно, что за недостатки ставит он в вину Пушкину. Академическое издание пользуется справедливым авторитетом, и самый факт появления в нем резкой критики на "Историю Пугачевского бунта" может надолго укрепить мнение об этом труде Пушкина, как о "грехе" великого поэта. Не все имеют возможность детально разобрать обвинения проф. Фирсова, и многие читатели примут на веру суровые выводы, поставленные им в начале его исследования. Посмотрим же, давали ли факты, собранные критиком, ему право на эти выводы и на глумление над памятью Пушкина.
2
Первый пункт обвинительного акта, составленного проф. Фирсовым, гласит, что автор "Бориса Годунова" не понимал истинных задач истории как науки. По словам критики, "Пушкину осталось чуждым современное ему движение в европейской историографии" (стр. 29); Пушкин держался "старой исторической школы, которая главную роль в исторической жизни народов относила к лицу и случаю" (там же); Пушкин воображал, что "воля отдельных лиц", "Пугачев и его сподвижники" "колебали государством" (стр. 30), и т. п. Выдвигая эти грозные обвинения, проф. Фирсов, по всему судя, убежден, что возражений на них последовать не может. Кто же не знает, что современная наука отрицает роль "личностей", "героев" в истории, а сводит все к "экономической борьбе классов"!
Мы, однако, склонны думать, что, вопервых, Пушкин но так уже виноват в том, что не слушал лекций по истории в Казанском университете в начале XX века, и вовторых, что Пушкин, если бы, по некой случайности, и попал на эти лекции, может быть, своего взгляда на историю и на "героев" не изменил бы. Люди, более "образованные", нежели "умные", обычно убеждены, что все, ныне утверждаемое наукой, есть непогрешимая истина. Но вспомним, что научные "истины" меняются; Птоломеева система была когда-то "научной истиной", и такой же "истиной" было Ньютоново учение о свете, да и вся схоластика в свое время была сводом "истин". Кто знает, как посмотрят ученые XXI или XXXI века на наши современные научные истины, в том числе и исторические? Не будут ли улыбаться на них, как мы теперь улыбаемся на "истины" астрологии и магии? Не так давно, позже Пушкина, Карлейль и его ученики не считали себя ретроградами в науке и невеждами, проповедуя "культ героев и героическое в истории". Вопрос о роли личности в истории сводится, в конце концов, к чисто философской проблеме о свободе воли. Ученый казанский профессор, надо надеяться, ведает, что проблема эта ни в коем случае не может считаться разрешенной окончательно и бесповоротно. Проф. Фирсов придерживается новейших взглядов на причины исторических событий; Пушкин держался других, общераспространенных в его эпоху. Только это и подало повод критику победоносно заявлять, что великий поэт "был не подготовлен", стоял на "примитивной точке зрения" и т. п.? Пушкин, если бы захотел отвечать проф. Фирсову (ведь отвечал же поэт Броневскому на его недобросовестную критику), мог бы сказать: "Вы полагаете, что личность не имеет никакого значения в истории, я думаю иначе, вот и все". И то обстоятельство, что Пушкин только <-- поэт, а г. Фирсов -- профессор, еще не будет основанием, чтобы последний имел право распекать первого, как провинившегося школьника.