Ей послышалось, как будто он сказал даже облегченно. Но эти мысли заглушил налетевший мотор. Евгения Валерьяновна повернулась к опасности. За грохотом двигателя, за ревом сирены мощно золотились толстые завитки пыли, и оттуда бил нестерпимый жар.
-- Стой! -- бессмысленно кричали из автомобиля, наводя дула.
Лошадь Евгении Валерьяновны резко шарахнулась, но всадница из всех сил сдержала ее.
Милиционер, путаясь в шашке, бежал к ней.
IV
У самых ворот Онуфрий Ипатыч встретил Марью Ивановну. На ней был ядовито-синий сатиновый капот, обтягивавший ее мощное тело, потевшее от огорчения и любопытства. Круглое, восковое лицо, на которое не садился даже загар, -- так оно было маслянисто, -- сморщилось, когда она увидала медленный, какой-то липкий шаг Веремиенко.
-- Онуфрий Ипатыч, -- сказала она шепотом, -- здравствуйте. Сто лет вас не видала, а дела-то какие... -- Она шептала все тише, словно приманивая его, и не отпускала его вялой руки. -- Кругом саранча, все жрет, все губит, завод в чужих руках... -- Ей, видно, хотелось говорить не об этом, но она стеснялась дневного света. -- И с вами что-то деется... и я одна... хоть бы зашли, а если нужна, кликнули.
Влажное тепло пышело от колыхавшейся груди, пот, как слезы, накипал на щеках. Трое беженцев в лохмотьях, с лопатами вышли из-за тополей, прошли мимо, один громко захохотал:
-- Нашли время!
Онуфрий Ипатыч почему-то думал о том, каким голосом говорить ему на допросах, и, передернув плечами, вырвав руки из ее крепких, мягких пальцев, решил молодцевато засмеяться, сказать что-нибудь вроде: "Последний нынешний денечек", в горле заклокотал сиплый кашель.