-- Со мною кончено. И жизнь моя -- не моя теперь. Заигрались мы с огнем, с казенными денежками.
Махнул рукой и направился к своему флигелю. Она помедлила, гадая, не с перепою ли? Но нет: он ступал твердо и как-то даже нарочно отчетливо. Женщина молча последовала сзади, часто и нервно дыша.
-- Сгубила тебя бледная немочь.
Марья Ивановна мотнула головой в сторону, где за тополями сиял красный домик. Веремиенко остановился, но гнева в себе не обнаружил.
-- А насчет ее -- помолчи. Кто взрослого дурака может погубить? -- И, подумав, что не за что обижать бабу, добавил: -- Прощай, Маша, не сердись. Плохое я тебе утешение был.
У нее сделались совсем старые щеки, она воровски оглянулась, вскинула было руки обнять, он как будто бы не заметил, быстро зашагал к дому. Она побрела к себе, мелькая за деревьями. Он выждал несколько минут на крыльце, ноги сами понесли к красному дому.
Вошел. Прохлада полутемных комнат пахла мятой, ароматом сырых камней. У него захолонуло сердце. "Кто там?" -- раздалось из спальни. Онуфрий Ипатыч смело шагнул туда. Таня стояла посредине комнаты, с мужниной рубахой, которую чинила. Отступила, опустилась на кровать. Он подошел к стулу и не сел. От прилива душевных сил сам себе показался высоким, красивым.
-- Онуфрий Ипатыч, что с вами, какой вы... -- Таня не договорила -- так Онуфрий Ипатыч был плох, сер. -- Вы еще на свободе? Так бегите, скройтесь! Вы же знаете, чем это грозит.
Она советовала то, что он все время отгонял от себя, и почти испугала проницательностью. "Как читает", -- мелькнуло в голове. Ему захотелось верить, что эта проницательность происходит от любви, он помедлил, дал время надежде вырасти в убеждение, может быть, она должна была улыбнуться, или прослезиться, или жилка какая-нибудь дернулась бы у рта, вздохнула бы. Или просто со двора послышался бы бодрый, веселый звук, -- тогда... Тогда бы все, что переполняло Онуфрия Ипатыча, что сжимало горло, увлажняло ладони, жгло подмышки и губы, хлынуло бы криком, дыханием, объятиями, а тонкая бледная женщина, всплеснув легкими руками, вдохнула бы его всего в себя. Но она не двигалась, лицо не шелохнулось, замер двор, застыл весь мир.
-- Куда бежать? -- возразил он, разрывая томление.