Жилица прошла к себе в комнату, посмотрела в окно, вернулась, встала в дверях.
-- А в городе все стреляют, грабят. А мы уцелели. Эти нас не ограбят.
И она начала угловато и непоследовательно рассказывать о своем муже, о котором никогда не говорила. Но слушавшие не нашли странной ее откровенность.
-- Он из простых, -- говорила она, -- из крестьян, но с детства на Обуховском заводе. -- Она осеклась. -- Такой же точно ребенок... В семнадцатом году мы в Питере жили. И он уже в городскую думу гласным прошел, и стали мы существовать материально лучше. Но работа была страшная: заседания, митинги, мобилизации. А он все-таки урывал время и бросался на какие-то детские развлечения. Сначала марки собирал, потом фотографией занялся, потом монтекристо купил. Брат мой над ним издевался: "Какой же ты, Федя, политик, ты -- гимназист!"
И жилица тихо всхлипнула, прижав платок к глазам. И женщины поверили в то, что все обойдется. Вдова сказала невестке:
-- Поди чаю им предложи, Настя. Может, помилуют.
4
Бабка Вера вернулась, -- молока не достала, еле жива выбралась. Соседний дом разгромили, по ее словам, дотла.
-- Я уж и вас не чаяла целыми найти. Насильничают беспощадно.
Ей шепотом рассказали о том, что в доме сидят укрощенные бандиты, что они собираются чай пить и что пытались ворваться другие налетчики, но их не пустили.