И еще что-то в этом роде лепетала она. Больная даже повернула к ней лицо с тонким заострившимся носом, темное и обольстительное.
IX
Приглуховат был Саметдин, но, оберегая сад, спал чутко. И когда сквозь стариковский сон услыхал нежный женский окрик, вздрогнул: не покойница ли жена это? -- и бесстрашно выставил голову из шалаша.
-- Это я, Саметдин, -- шелестело в серебряном воздухе, -- я -- Сакина, дочь Гассана, твоего старого друга.
Уродливой тенью вышла говорившая, пригнувшись из-за персикового дерева. Старика передернуло, -- сыроваты стали ночи.
-- Не дрожи, Саметдин, -- ободрила она, дрожа сама так, что даже глухому было слышно трепетанье ее платья. Не приближаясь, заговорила быстро и часто, -- Саметдину показалось, что он видит скачку ее мыслей, и он ничего не понимал.
Ей больно и страшно... их изнуряют работой... тяжело захворала Гюльджамал... Землю будут обмерять и делить непременно... Ахмет посылает его зачем-то на станцию... теперь закон мягче к женщинам...
-- Я выйду к Голове муллы, утром никто не увидит. Не возьмешь в арбу, пешком уйду к отцу.
В лунном свете красное от загара лицо Саметдина чернело, как уголь, а белая бороденка бедственно блестела, словно роса. Он мигал, напряженно вникая.
-- Как ты пешком пойдешь? Нет, уж лучше возьму тебя на арбу.