-- Богач Ахмет захочет посвататься за Сакину! -- визжала она. -- Красивая девушка и дочь такого умного, почтенного старца, Гассана Нажмутдинова!
-- Что ты дерешь глотку? -- сухо спросил Гассан. -- Пусть сватается. Большой калым можно взять за Сакину, невесты нынче дороги.
Мать потеряла даже дар речи. С ней это бывало. В самом деле, невесты теперь дороги. Она заплакала, всхлипывая глубоко, до костей проникаясь жалостью к себе, что вот она как-то не догадывалась, что, растя дочерей, она растит спокойную старость, довольство. Как поздно приходит утешение.
Три дня прожила Сакина в родном доме, молчаливо трудясь то на огороде, то в коровнике, не вмешиваясь ни в возню и писк младших сестер, ни в длинные прения матери с соседками, словно переросла все это, как зарубку на притолке двери. А на четвертый день из соседнего кишлака Шехр-и-Себс приехала сваха Ахмета, по имени Сарья, рослая, крепкая, похожая на облупленную корягу старуха, с живым взглядом исподлобья. Она принесла с собою дикий запах каких-то пряностей и чесноку, она приседала и кланялась в дверях, произнося темные, ведьмовские приветствия. Гыз-ханум едва успела шепнуть дочери: "Беги за Фатмой!"
Подходы и предварительные речи Сарьи были сложны. Простоватая, крикливая баба Гыз-ханум легко расходилась при муже, но запутанных столкновений с внешним миром не выносила. И когда прибежала ее младшая сестра Фатма, проворная, лукавая толстуха, ждущая такого дела, как пчела меду, и увидала, что Гыз-ханум не умеет хранить и подавлять свои чувства: она сидела перед посланницей Гали-Узбекова ошеломленная, с вылезшими глазами, -- Фатма ужаснулась. Сарья превзошла всякий мыслимый образец свахи. Ее рот, -- прожорливая пасть беззубой лисицы, -- превратился в лавку отменных лакомств. Он благоухал, как ширазская долина, розами и миндальным цветом, язык источал речи, текшие как шербет, ее вздохи таяли, словно нежный инжир, перерывы в речах были длинны и вязки, напоминая рахат-лукум. Фатма сообразила: опустоши приезжая все свои прилавки перед Гыз-ханум, -- та отдала бы Ахмету Гали-Узбекову свою дочь -- аллах акбер! -- даром! И их беседа превратилась в сражение сластями, часто облитыми желчью.
-- Уж я-то знаю, пророк наградил семью Гассана всяким благополучием, честную, трудовую семью, -- говорила Сарья, и так сглатывала слюну, и так причмокивала языком, словно он был у нее засахаренный. -- Дочери его красивы и нежны, почтительны и трудолюбивы, пошли в родителей...
-- А верно ли, -- вежливо скользнула в заминку тетка Фатма, -- что теперешние мужья, даже богатые, прикидываются победнее и заставляют жен работать как наемных?
Сарья оглядела толстуху и подавила вздох.
-- Никто не может запретить злому языку плести свою сеть. Иные выдумывают на месте свою сплетню и выдают за слышанное. Да разве найдешь теперь таких богачей, жены которых могли бы только нежиться! И что хорошего потеть от безделья в андеруне? Теперь все должны работать, закон стал такой. Но я знаю мужей, которые ограждают жен от труда, и думаю, Гыз-ханум, тебе хотелось бы отдать дочь именно такому человеку?
Жена Гассана затрепыхалась подстреленной куропаткой. Она ловила раскрытым ртом воздух, убегавший от нее.