Неудивительно, что въ польскомъ народѣ не сохранилось не только устнаго эпоса, какой уцѣлѣлъ въ Россіи, Сербіи, Болгаріи, но и старописнаго, въ родѣ нашего "Слова о Полку Игоревѣ" или чешскихъ пѣсень "Краледворской Рукописно. У польскихъ лѣтописцевъ мы находимъ слѣды народныхъ преданій, можетъ-быть историческихъ нѣсень, но блѣдные и разбитые.
Въ XIV вѣкѣ въ польской исторіи происходитъ важный и знаменательный переломъ. Польша удѣльная объединяется. Въ малопольскомъ Краковѣ она находитъ свой политическій и умственный центръ, вмѣсто стараго великопольскаго Гнѣзна, слишкомъ уже угрожаемаго сосѣдними нѣмцами. Польша анархическая устрояется, выработываетъ себѣ, изъ соединенія правъ мѣстныхъ, общепольскій статутъ, ставшій основою дальнѣйшаго юридическаго развитія страны -- и боярская, панская Польша превращается въ Польшу шляхетскую, въ Рѣчь-Посполитую. Подъ смѣшаннымъ вліяніемъ понятій западнаго феодализма, античныхъ и новоитальянскихъ республикъ, а можетъ-бытъ и преданій старославянской общины, въ XIV и XV вѣкахъ слагается въ Польшѣ могущественное сословіе, смываетъ и переплавляетъ въ себя все, что было надъ нимъ и воплощаетъ въ своей средѣ понятіе государства. Можно обвинять польское шляхетство въ исключительности и кастовой обособленности отъ народа, въ эгоизмѣ и подавленіи массъ, въ религіозной нетерпимости и политическомъ легкомысліи; но нельзя отказать въ энергіи и силѣ, въ лихорадочной и безустанной дѣятельности этой великой собирательной личности, аналогію которой дѣйствительно всего легче найти въ гражданской общинѣ старой римской республики. Съ другой стороны слабость и злоупотребленія шляхетскаго правительства и общества стали обнаруживаться и развиваться уже позже, когда шляхта опьянѣла отъ излишества своихъ правъ и пріобрѣтеній, когда она подверглась растлѣвающему вліянію на характеръ неограниченнаго господства и іезуитскаго воспитанія.
Во всякомъ случаѣ, относиться ли къ этому факту перерожденія Польши монархически-боярской въ шляхетскую съ одобреніемъ или порицаніемъ, нельзя его не призвать, такъ-какъ имъ была опредѣлена вся послѣдующая дѣятельность Польши. Сила и немощь этого оригинальнаго политическаго института лучше всего обнаружилась при соприкосновеніи Польши съ Литвою и Русью. Соціальныя отношенія странъ, соединившихся съ Польшею въ 1386 году, были устроены на совершенно другихъ началахъ. Почему же при возникшемъ взаимодѣйствія Литва и Русь постепенно усвоили себѣ польскіе шляхетскіе порядки, а не на оборотъ? Видно, что политическая дѣятельность Польши была сильнѣе, многостороннѣе, напряженнѣе, чѣмъ въ болѣе монархической и боярской Литвѣ.
Этимъ объясняются также успѣхи польскаго языка и вѣры въ новоприсоединенныхъ земляхъ. Это вѣрный показатель силы и энергіи носителей польской культуры. Но если слѣдить за ея судьбами въ названныхъ странахъ въ послѣдующіе вѣка, то мы видимъ, что эта польская заносная культура не могла проникнуть въ глубь народныхъ массъ, что она легла на поверхности общества и потому должна была растаять при первомъ пробужденіи и подъёмѣ этихъ самыхъ пренебрежонныхъ и забытыхъ просвѣтителями народныхъ массъ.
Какъ бы то ни было, соединеніе Польши съ Литвой подъ Ягеллонами на первое время было очень для нея спасительно и благодѣтельно. Это обнаружилось въ 1410 году на поляхъ грюнвальдскихъ, гдѣ соединенными силами двухъ государствъ нанесёнъ былъ тяжолый ударъ тевтонскому ордену, о призваніи котораго въ Пруссію такъ жестоко сожалѣли теперь поляки. Къ сожалѣнію этотъ ударъ не былъ смертельнымъ и орденъ скоро воспрянулъ въ новой силѣ и алчности.
Но представилась Польшѣ еще другая возможность ея усиленія для борьбы съ Германіей. Вѣроятно судьба балтійскаго поморья была бы совершенно другая, еслибъ поляки не отвергли тогда дружественной руки гуситскихъ чеховъ, предлагавшихъ королю польско-литовскому чешскую корону. Усиліямъ Збнгнѣва Олесницкаго съ его ультрамонтанской братіей удалось предотвратить на долгое время это политическое объединеніе сѣверозападныхъ славянъ, которое могло совершиться на почвѣ гуситства. Католицизмъ глубоко укоренился въ Польшѣ, и ни Длугошъ, ни даже Григорій изъ Санока не рѣшились принять предлагаемой имъ чехами архіепископской каѳедры въ гуситской Прагѣ.
Однако давнія связи поляковъ съ чехами, посѣщеніе Пражскаго университета, путешествія по Польшѣ и Литвѣ Іеронима Пражскаго, участіе въ польскихъ войнахъ чешскихъ ротъ, особенно же сильная распространенность въ Малой Польшѣ секты чешскихъ и моравскихъ братьевъ не могли не дѣйствовать возбуждающимъ и соблазняющимъ образомъ на религіозное сознаніе поляковъ, между которыми въ XV вѣкѣ оказалось множество приверженцевъ гуситскаго ученія. Уцѣлѣли даже стихи въ честь Виклефа подобнаго польскаго гусита Андрея Галки изъ Добчина. Быть-можетъ не безъ связи съ этими ранними попытками религіознаго обновленія стоятъ позднѣйшія теоріи -- напримѣръ Остророга, а еще позже Модревскаго и другіе, о чемъ скажемъ ниже.
Кромѣ умственныхъ возбужденій изъ Чехіи, на литературное развитіе польскаго общества могла еще оказывать полезное вліяніе Краковская академія, основанная еще Казиміромъ Великимъ въ 1367 году (почти одновременно съ Пражскимъ университетомъ), но открытая папою лишь 30 лѣтъ спустя по ходатайству дорогой для католической церкви просвѣтительницы Литвы, Ядвиги. Дѣятельность Краковской академіи въ первый вѣкъ ея существованія была очень плодотворна. Быть-можетъ она обязана въ этомъ отчасти и тому просвѣтительному вліянію, которымъ повѣяло въ XV вѣкѣ изъ возродившейся Италіи.
Уже давно поляки, подобно далматинцамъ, привыкли искать высшаго образованія въ итальянскихъ университетахъ. Одинъ изъ нихъ, Діолэкъ, еще въ XIII вѣкѣ пріобрѣлъ себѣ даже европейское имя, какъ основатель оптики. Кромѣ Италіи и Чехіи поляки посѣщали также Парижскій университетъ, по образцу котораго основанъ и Краковскій. Подъёмъ наукъ въ Польшѣ XV вѣка лучше всего виденъ въ появленіи такого историка, какъ Длугошъ, такого филолога, какъ Паркошъ, такихъ философовъ, какъ Григорій изъ Санока и Иванъ Глоговчикъ, такого политика, какъ Остророгъ и, наконецъ, такого мірового генія въ области астрономіи, какъ Коперникъ. Длугошъ не только считается отцомъ польской исторіографіи, но и самъ представляетъ крупную историческую личность, которую можно упрекнуть развѣ за излишнее усердіе къ интересамъ Рима, въ чёмъ онъ былъ отчасти предшественникомъ Скарги. Паркошъ замѣчателенъ не только, какъ первый законодатель польской орѳографіи, но и какъ первый физіологъ звуковъ славянскаго языка, во многомъ предупредившій наше время. Григорій изъ Санока представляетъ типическій образъ человѣка и философа съ трезвымъ и сильнымъ умомъ, положительнымъ и независимымъ взглядомъ, обширный опытностью и ничѣмъ незапятнаннымъ характеромъ. По философскому направленію онъ нѣсколько сродни чехамъ Штатному и Хельчицкому, и англичанину Бэкону. Глоговчикъ считается предшественникомъ Лафатера, какъ основателя науки физіономики. Остророгъ былъ первый изъ политическихъ писателей Польши, который замѣтилъ аномалію развивающихся въ ней соціальныхъ отношеній и возсталъ противъ двухъ хроническихъ ея недуговъ, угрожавшихъ принять размѣры столь обширные и губительные -- противъ служенія Риму и отожествленія шляхты съ народомъ. Но въ тотъ вѣкъ никто не хотѣлъ слушать или не могъ понять мудреца. Коперникъ былъ человѣкъ, котораго, подобно Гусу, даже нѣмцы не отказывались называть сыномъ Германія, ибо онъ былъ однимъ изъ величайшихъ геніевъ человѣчества, пошатнувшимъ землю и остановившимъ солнце въ его мнимомъ теченіи. Правда, такіе люди не считались десятками въ Польшѣ XV и начала XVI вѣка; но и во всемірной исторіи подобные умы являются не дюжинами. Присутствіе въ странѣ генія дѣйствуетъ возвышающимъ образомъ на цѣлый народъ, даетъ внутреннюю силу и внѣшнее обаяніе его умственной дѣятельности.
Вотъ чѣмъ объясняются и политическіе успѣхи Польши того времени. Она не завоевала ни одной страны, но присоединила къ себѣ многія. Бороны венгерская и чешская нѣсколько разъ покрывали голову Ягеллоновъ. Прусскій орденъ, Литва, Русь, Молдавія, обширныя страны отъ Балтійскаго до Чорнаго морей, находились подъ господствомъ, управленіемъ или вліяніемъ поляковъ. Сила Рѣчи-Посполитой была столь внушительна, что могла соперничать съ имперіей Габсбурговъ и Османовъ. Но ядовитая струя уже свободно разливалась по жиламъ государственнаго организма и проницательные люди уже прозрѣвали неустойчивость политическаго зданія, сооружоннаго на плечахъ одного сословія, затоптавшаго подъ собой народъ. Боролъ уже былъ политической куклой; весь починъ въ дѣлахъ внутренней и внѣшней политики исходилъ отъ шляхетской посольской палаты. Замыслы, дѣйствительные или мнимые, короля Ольбрахта на политическія льготы шляхты, въ возбужденіи которыхъ подозрѣвался знаменитый итальянецъ Каллимахъ (Буонарокси), еще болѣе усилили ревнивую заботливость о себѣ шляхты и на рубежѣ XV и XVI вѣковъ совершилось окончательное закрѣпощеніе крестьянъ или хлоповъ, какое имя стало съ-тѣхъ-поръ презрительнымъ и укоризненнымъ.