Самый крупный историческій трудъ польской литературы XVI вѣка есть хроника Стрыйковскаго, автора замѣчательнаго, впрочемъ, болѣе кропотливостію, трудолюбіемъ и неутомимостію, чѣмъ образованіемъ и талантомъ. Замѣчательно, что мазовецкій авторъ провелъ въ этомъ трудѣ тенденцію радикально противоположную цѣлямъ люблинской уніи, являясь литовскимъ сепаратистомъ.
Болѣе впрочемъ удовлетворяли вкусу современниковъ геральдическія изслѣдованія Папроцкаго, имѣвшія не археологическій, а животрепещущій интересъ въ странѣ, гдѣ всѣ были помѣшаны на гербахъ, родовитости и чистотѣ шляхетской крови.
Одуряющую силу шляхетскаго воспитанія и степень господства надъ обществомъ этихъ сословныхъ предразсудковъ можно видѣть изъ того, что такіе значительные таланты, какъ Рей и Кромеръ, казалось, вполнѣ раздѣляли мысль старика Аристотеля объ естественномъ я прирожденномъ различіи гражданъ и рабовъ, шляхтичей и хлоповъ. Знаменитый Кромеръ никогда не могъ примириться съ той смертной обидой природы, какою онъ считалъ свое мѣщанское происхожденіе. Рей же, отецъ польской поэзіи, человѣкъ замѣчательныхъ дарованій, прошедшій уже диссидентскую школу и эманцинировавшійся отъ многихъ наивныхъ вѣрованій, въ своихъ сатирическихъ произведеніяхъ, полныхъ безконечнаго юмора и практической мудрости, серьозно доказываетъ, что шляхтичъ есть совершеннѣйшее изъ созданій міра, что политическое устройство и соціальныя отношенія Польши суть идеальныя и безукоризненныя. Даже шляхетское высокомѣріе къ серьозному научному труду онъ хвалитъ, видя въ послѣднемъ удѣлъ нисшихъ классовъ и расъ, напримѣръ нѣмцевъ. У Кохановскаго, другого кориѳя польской поэзіи XVI вѣка, нельзя найти подобныхъ указаній лишь потому, что онъ изображалъ мысли, чувства и образы болѣе изъ міра античнаго, классическаго, или бралъ сюжеты и краски чуждые всякому времени и мѣсту, болѣе общечеловѣческіе, чѣмъ мѣстные и современные ему польскіе.
Третій знаменитый писатель того же времени Горницкій, въ своемъ "Польскомъ дворянинѣ", отнесся, правда, съ легкой критикой къ шляхетству старой Польши, имѣя въ виду, быть-можетъ, идеалъ венеціанской олигархической республики; но и здѣсь критика облечена въ такую мягкую и невинную форму, образъ же польскаго дворянства представленъ въ такомъ лестномъ свѣтѣ, что могъ возбуждать скорѣе самодовольствіе, чѣмъ самоосужденіе въ шляхетномъ читателѣ.
Болѣе рѣзкій и сильный голосъ за права человѣка, за превосходство ума и знаній надъ родовитостію и гербами, возвысилъ Кленовичъ. Мѣщанинъ но происхожденію, но человѣкъ образованный и даже учоный, онъ могъ безпристрастнѣе отнестись въ тѣмъ общественнымъ аномаліямъ, которыхъ другіе не видѣли по самообольщенію или невѣжеству. Онъ былъ свидѣтелемъ борьбы монархизма со шляхетствомъ и желалъ успѣха первому, олицетворяя послѣднее въ лицѣ безпокойныхъ и насильственныхъ титановъ. Наряду съ Кленовичемъ, сочувственно отнесся къ забитому, но честному и добродушному сельскому люду извѣстный идилликъ Шимоновичъ (Simonides). Тѣ же убѣжденія раздѣлялъ и Модревскій, о которомъ мы уже сказали выше. Но эти одинокіе голоса вопіяли въ пустынѣ: хлопъ былъ закрѣпощонъ, лишонъ права на землевладѣніе, отданъ въ полную волю пана, почти изъятъ изъ покровительства законовъ (1573), въ чемъ польское право никогда не отказывало не только нѣмцамъ, но даже жидамъ и татарамъ!
Послѣ тенденцій политическихъ, существенную струну польской поэзіи, особенно лирики, составляетъ элементъ религіозный. Видное мѣсто въ этомъ отношеніи занимаетъ переводъ псалмовъ Кохановскаго, его же "Слёзы надъ гробомъ дочери" и нѣкоторыя другія. Но еще большей высоты и силы въ этомъ направленіи достигли Семнъ Шаржинскій и Мясковскій, изъ коихъ послѣдній былъ уже пѣвцомъ Сигизмунда III, то-есть XVII вѣка.
Общее значеніе поэтической школы Рея и Кохановскаго можетъ быть сравнено со значеніемъ въ сербской литературѣ школы поэтовъ дубровницкихъ. Тутъ мало оригинальнаго народнаго творчества. Поэтическая мысль и ея выраженіе были скованы чудными образами и звуками поэзіи староклассической, на которой развивались тогда всѣ западно-европейскія литературы. Наиболѣе независимымъ отъ этихъ образцовъ былъ Рей, чѣмъ онъ былъ обязанъ малому своему знакомству съ классической литературой. Наиболѣе же хлебнулъ отъ этого Кастальскаго ручья Кохановскій; но за-то онъ перенесъ въ польскую литературу хрустальную прозрачность и классическую законченность внѣшней стихотворной формы, которою съ такимъ мастерствомъ воспользовался потомъ Мицкевичъ. Если сравнить Рея въ первой половинѣ XVI вѣка съ Гроховскимъ во второй, то изъ стилистическаго изящества послѣдняго въ сравненіи съ первымъ можно видѣть замѣчательный успѣхъ польскаго литературнаго языка въ нѣсколько десятилѣтій поэтической дѣятельности Кохановскаго и плеяды его сопровождавшей.
Чтобы оцѣнить все значеніе и размѣры литературной дѣятельности этого періода въ сравненіи не только съ предыдущею, но и послѣдующею, мы приведемъ нѣсколько данныхъ о числѣ и состояніи типографій и школъ того времени. Книгопечатаніе привилось въ Польшѣ скорѣе многихъ другихъ, даже западно-европейскихъ, странъ. Оно начинается здѣсь съ 1465 года. Но полный расцвѣтъ печатной дѣятельности относится къ половинѣ XVI вѣка, то-есть ко времени полнаго разгара борьбы диссидентовъ съ католицизмомъ. Не только въ главныхъ, но и во второстепенныхъ городахъ и мѣстечкахъ Польши основывались типографіи, иногда кочевыя. Можно назвать въ Польшѣ до 100 мѣстностей, гдѣ выходили тогда польскія книги и въ которыхъ перебывало до 150 типографій.
Тогда же и отъ тѣхъ же причинъ чрезвычайно размножилось число школъ. Это было лучшее средство распространять новыя религіозныя понятія въ духѣ того или другого исповѣданія. Оттого каждая секта заводила извѣстное число школъ, которое бывало очень значительно напримѣръ у кальвинистовъ и чешскихъ братьевъ. Начальникомъ въ одной изъ польскихъ школъ послѣдней секты былъ знаменитый чехъ Амосъ Коменскій. Заправленіе католическими школами зависѣло тогда отъ Краковской академіи, которая, впрочемъ, бросивъ вызовъ духу реформъ и замкнувшись въ косный ортодоксализмъ, утратила въ XVI вѣкѣ свою прежнюю жизнь и силу, и погрузилась въ летаргическій сонъ, изъ котораго она воспрянула-было лишь для того, чтобы заявить протестъ противъ посягательства на школьное дѣло іезуитовъ и опять погрузиться въ дремоту. Въ концѣ XVI вѣка основаны двѣ новыя академія: знаменитый гетманъ Янъ Замойскій основалъ академію въ Замостьѣ, а не менѣе славный іезуитъ Петръ Скарга -- въ Вильнѣ. Остановимся на этихъ именахъ, связывающихъ Польшу XVI и XVII вѣковъ. Трудно сказать, которое изъ нихъ дороже, незабвеннѣе для поляковъ. Первый представляется лучшимъ типомъ польскаго государственнаго человѣка, а второй -- вдохновеннаго миссіонера. Оба не неповинны въ позднѣйшихъ удачахъ и несчастіяхъ Польши. Замойскій далъ послѣдній толчокъ политикѣ польскаго государства, а Скарга -- польской церкви; и это направленіе обусловило судьбы Польши въ послѣдніе два вѣка ея политическаго существованія. Замойскій думалъ утвердить въ Польшѣ законы и понятія римской республики и придалъ каждому шляхетскому послу священное значеніе римскаго трибуна, забывая, что трибунъ былъ покровителемъ подавленныхъ противъ льготныхъ и что трибуновъ было 2, а не 200, какъ въ Польшѣ. Скарга былъ проникнутъ такимъ же благоговѣніемъ въ непогрѣшимому авторитету римской церкви. Изъ законоположеній Замойскаго выросло liberum veto (съ 1652 года); изъ религіозной нетерпимости Скарги вышли законы, лишающіе диссидентовъ всякаго политическаго значенія и почти покровительства законовъ. Результаты того и другого были равно смертоубійственны для политическаго существованія Польши. Но едва ли можно винить въ этомъ Замойскаго или Скаргу. Оба дѣйствовали по убѣжденію и патріотизму, и повинны развѣ въ томъ, что не разсчитали послѣдствій радикальныхъ мѣръ, предложенныхъ ими для вящей славы церкви и государства.
Въ отношеніи въ Россіи Скарга памятенъ какъ виновникъ и главный дѣятель брестской уніи, долженствовавшей скрѣпить религіозными узами тѣ политическія связи, которыя, казалось, навсегда соединили Литву съ Польшей на люблинской уніи.