Кромѣ своей церковно-политической дѣятельности по утвержденію въ Польшѣ и развитію вліянія іезуитовъ, Скарга имѣетъ значеніе и какъ писатель, историкъ, богословъ и особенно проповѣдникъ. Правда, его стиль не свободенъ отъ латинскихъ оборотовъ, его исторія отъ басень, его богословіе отъ схоластики и его проповѣди отъ риторики; но при всемъ томъ онъ считался однимъ изъ лучшихъ польскихъ прозаиковъ и вдохновеннѣйшихъ ораторовъ.
Нѣтъ сомнѣнія, что подобное дарованіе и подобный характеръ оказалъ бы странѣ гораздо лучшую услугу, еслибъ его мысль и воля не были порабощены служенію чужимъ цѣлямъ и интересамъ, съ той энергіей, которая отличаетъ фантастовъ и неофитовъ, и съ той неразборчивостію на средства, на которую могъ рѣшиться лишь ученикъ іезуитовъ.
Переходимъ къ исторіи паденія Польши. Что его предуготовило и ускорило? То, что, строя свое государственное зданіе, поляки проглядѣли мелочь: не позаботились о фундаментѣ. Оно и обрушилось не отъ ветхости, не отъ внутренней даже гнили, а оттого, что почва вдругъ раздалась и поглотила въ себѣ массивныя стѣны и колонны, а вѣтеръ размѣталъ по свѣту осколки шляхетскаго зданія. Чуткій слухъ давно уже слышалъ по временамъ глухой подземный гулъ, предтечу землетрясенія. Его слышалъ Остророгъ, Модревскій, Кленовичъ, даже вѣщій Скарга; но самодовольное общество веселилось и не тревожилось за будущее или не думало Объ немъ, пока земля не задрожала подъ ногами.
Конецъ XVI и первая четверть или даже половина XVII вѣка еще не представляли никакихъ замѣтныхъ признаковъ государственнаго и литературнаго ослабленія Польши. Гетманы побѣждали шведовъ, турокъ, москалей, и въ смутное время русской исторіи предъ Сигизмундомъ III открылись такіе политическіе виды, о какихъ не смѣлъ и мечтать Сигизмундъ I или П. Москва была у ногъ его и грозная Русь исходила кровію. Церковь тоже воевала и побѣждала; проповѣдники въ родѣ Бирковскаго, Млодяновскаго, Верещинскаго гремѣли съ такимъ же краснорѣчіемъ и антузіязмомъ, какъ прежде Скарга. Мясковскій, Гроховскій, Вацлавъ Потоцкій писали оды, сатиры, эпопеи съ изяществомъ и дарованіемъ лучшихъ писателей сигизмундовскаго круга. Сарбевскій удивлялъ міръ латинскимъ стихомъ; Пясецкій, Боховскій, Кояловичъ, Старовольскій составляли исторіи и хроники, ничѣмъ не уступающія Кромеру и Орѣховскому. Въ Замостской академіи процвѣтало право, въ
Виленской -- богословіе и даже Краковская за время какъ-будто проснулась и оживилась. Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ странѣ стало душно и тѣсно. Габсбургско-испанское вліяніе все болѣе и болѣе связывало внѣшнюю политику страны.
Религіозная реакція становилась все насильственнѣе; воспитаніе въ рукахъ іезуитовъ все одностороннее. Одна за другой закрывались типографіи и диссидентскія школы; въ литературѣ воцарилась схоластика и мертвенная латынь.
Духовенство налагаетъ свою руку не только на воспитаніе, но и на политику, на управленіе. Правовѣрная мазовецкая Варшава становится новымъ правительственнымъ центромъ этой покой іезуитской политики.
Шляхетское общество раздѣляется на двѣ политическія партіи: олигархическую и демократическую (въ условномъ шляхетскомъ смыслѣ). Завязывается борьба ихъ между собою и съ королемъ, который ищетъ самъ поддержки то въ магнатахъ, то въ шляхтѣ. Въ странѣ воцаряется замѣшательство и анархія. А народъ оцѣненъ поштучно, какъ вещь, и диссиденты потеряли всѣ политическія права! Въ эту-то пору возсталъ Хмѣльницкій и отпаденіе Украйны было первымъ подземнымъ ударомъ, отколовшихъ часть Рѣчи-Посполитой. Нссчастія посыпались на нее одно за другимъ, но онѣ ничему не научили правителей. Люди становились все болѣе равнодушными къ интересамъ общественнымъ и потеряли всякій политическій смыслъ. Сеймы собирались по прежнему, но, со времени введенія обычая ихъ срывать, они рѣдко приходили къ какихъ-нибудь заключеніямъ. Оттого суетни было иного, колеса государственной машины быстро вращались, но дѣла не выходило и возъ пятился назадъ. Короли быстро смѣняются: Владиславъ, Янъ, Казиміръ, Вишневецкій, Собѣскій, Сакси, Лещинскій, Понятовскій; но они или безсильны, или равнодушны, или легкомысленны -- и разложеніе быстро распространяется по всему государственному организму.
Литературная дѣятельность второй половины XVII и первой XVIII вѣка ограничивается почти одними мемуарами разныхъ общественныхъ и частныхъ лицъ, изъ которыхъ нѣкоторые, какъ напримѣръ Паска, Отвиновскаго, представляютъ самый животрепещущей интересъ, живо рисуя намъ изнанку того общества, котораго лицевая сторона слишкомъ подрумянена оффиціальными историками и публицистами того времени.
Съ конца XVII и особенно въ XVIII вѣкѣ казалось, повѣяло новымъ духомъ на Польшу изъ Франціи. Первымъ проводникомъ этого вліянія французскаго псевдоклассицизма на польскую литературу была семья Морттыновъ. Еще болѣе усилились сношенія польскаго общества съ французскимъ при Лещинскомъ. Польскому эксъ-королю принадлежитъ даже планъ переустройства Рѣчи-Посполитой посредствомъ либеральныхъ реформъ, съ сохраненіемъ, впрочемъ, старопольской свободы, но съ устраненіемъ ея анархіи.