II.
Когда тихо надвигавшиеся сумерки сделали все предметы комнаты сказочными и фантастичными, Степа тихохонько встал с постели, тихохонько прошел к окошку, опустился на стул и стал глядеть туда, на чуть видневшуюся сквозь голые вершины сада могилу. Глядел он долго, напряженно, с жгучим любопытством в сердце, с жгучей тоской, с непонятным волнением. И вдруг ему показалось, что что-то зашевелилось там за оградой -- белое, прозрачное, воздушное. "Порывается, -- подумал он, -- сюда порывается; это уж который раз. Только зачем ей уходить, если уж там так хорошо?" Он задумался. И вдруг он встал со стула и пересел на другой, дальше от окна.
-- Что же это, братцы мои, я делаю, -- прошептал он с жалкой улыбкой, -- или я уж совсем отсюда бежать собрался?
Он вздрогнул. За стеной он услышал тихий говор. По звукам голосов Степа узнал, что это говорят отец и мать, и говорят вот именно о нем, -- об этом он тоже сразу догадался, так как последний месяц, после того как он окончательно порвал с жизнью в усадьбе, отец и мать, оставшись наедине, только и говорили, что о нем. Апатично он стал слушать.
-- У себя заперся? -- сурово спросил отец.
-- Заперся, -- отвечала мать и вздохнула. Отец тоже недовольно крякнул.
-- Послал Бог сынка, -- процедил он сквозь зубы, -- утешенье, нечего сказать,
Отец забарабанил пальцами по конторке.
-- Недаром мне его учить не хотелось! -- воскликнул он после минутной паузы. -- До шестого класса гимназию прошел и то уж нам не помощник.
Он прошелся раза два по комнате, грузно ступая.