Он чуть шевельнул губами и насмешливо прошептал:
-- Нездешний, так нездешний. Все-таки нас двое, а вы все вразброд!
Быстро затем повернувшись, он прошел двором, отворил неприятно скрипнувшую калитку и скрылся в боковой аллее сада. Шел он быстро, не чувствуя в себе ни усталости, ни опасений: наоборот, все его движения были необычайно легки, точно его несло волною. На мгновенье, впрочем, на него напало сомнение. Он остановился, как бы колеблясь
"Что же это я делаю? -- подумал он. -- Ведь это похуже кабака выйдет!" Однако сомнение тотчас же рассеялось, и прежняя смелость осветила его лицо. У него точно выросли крылья.
-- А что же, -- шевельнул он губами, -- в кабак, так в кабак!
Снова он двинулся в путь и опустился на скамью у опушки сада. Волнение, похожее на волнение влюбленного, поджидающего милую, пробежало по его телу. Он даже встряхивал порою плечами от нервной дрожи, охватывавшей его. Он глядел туда, на плоский пустырь, где у белого ствола березки чуть чернела тонкая решетка могильной ограды и думал о ней, о той девушке. Почему она ушла отсюда, из этого мира, -- он знал прекрасно. Она была нездешнею, вот так же, как и он, а нездешним так же легко дышится здесь, как рыбе, выброшенной на берег. Мудрено ли, что она поторопилась убежать домой? Но какими средствами воспользовалась она для своего побега, -- оставалось тайной. Утопилась ли она в мутных волнах узкой речонки или затянула свою белую шейку обрывком веревки, -- это была тайна, неразгаданная тайна. Между тем, это-то и мучило Степу. Ему нужно было разгадать загадку во что бы то ни стало. И он сидел и думал, думал с непоколебимым упорством. Его губы слабо подергивались, и разнородный ощущения пробегали по его лицу, как вспышки молнии.
-- Родимушка, -- шептал он порою, с тоской простирая руки, -- родимушка! Жалел ли кто тебя, нездешнюю, уронил ли кто над тобой слезку! -- И он умолкал вновь, обхватив колени руками, с бледным и потрясенным лицом.
В саду было темно; белесоватый туман, как вода, затоплял аллеи сада, и они походили теперь на сказочные реки, бесшумно несущие свою воздушную серебристую жидкость к неизвестным морям, Силуэты кустов вздымались кое-где над поверхностью этих серебряных рек и темнели, как фантастичные острова. А над этими унылыми реками и островами низко висело такое же белесоватое, унылое небо без единой звезды, без луны, без капризного облака. Ни одного звука не было слышно здесь, среди этого мутного мрака. Только беспрерывно гудел монотонный шорох лениво падавшего дождя, да такой же однообразно унылый шелест гниющих на земле листьев. И больше ничего.
Степа по-прежнему сидел на скамье. Смутное воспоминание вспыхивало порой в его памяти, воспоминание о мучившей его тайне. Но он тщетно пытался уловить мгновенный свет; воспоминание это вспыхивало и тотчас же гасло, как спичка на ветру.
И вдруг Степа приподнялся со скамьи. Он ясно увидел, как серебристый туман, стоявший там за оградой могилы, зашевелился, вытянулся в человеческий рост, и словно две руки простерлись по направлению к Степе. Едва дыша, он сделал два шага туда. Сверкающие, белые руки с мягким жестом приподнялись выше. Скорбные глаза облили его неизъяснимо-сладкой волной, теплой и нежной. Весь потрясенный, он сделал еще два шага, и еще, и вдруг упал, как сноп, едва не стукнувшись головой о чугунную ограду могилы.