Через час, впрочем, он лежал уже в своей постели с широко-открытыми глазами, устремленными в потолок. За стеной, в кабинете его отца, слышалось деревянное постукиванье костяшек счетов, и два монотонных голоса -- отца и старосты -- сводили какой-то нескончаемый счет. Голоса попеременно шептали:
-- Брось на кости восемь с четвертаком.
-- Восемь с четвертаком.
-- За Перфилихой два шесть гривен.
-- Два шесть гривен.
-- Восемь за Микитой Мурыгиным.
-- Восемь.
И счеты постукивали и постукивали без конца. А Степа лежал и думал: "Ужас не там, у могилы, -- ужас в этом проклятом стуке!"
III.
Накануне Казанской Степа проснулся очень поздно. Мутный осенний день уже смотрел в тусклые окна его комнаты. Из водосточных труб, журча, стекала вода. На лужах, под этими стеками, вздувались и лопались пузыри. Мелкий дождь серой сеткой затягивал всю окрестность и сад, жалкий и унылый, с истлевшей травой, с побуревшим бурьяном у забора, с свернутыми в трубочку листьями дуба. Все это Степа хорошо видел из окна, с постели, и он не спешил вставать. Натянув до самого горла одеяло, он лежал в постели к думал: "Тоска! Боже, какая тоска! Хоть бы поскорее ночь!" И при воспоминании о ночи ощущение жуткого счастья охватывало его горячей волною. Все эти ночи, почти вплоть до рассвета, он проводил там, за садом, у чугунной ограды могилы. Степа прислушался. В доме все уже давно встали. Слышно было, как прислуга громыхала посудой, приготовляя к завтраку. Мать сердито ворчала на горничную, не находя нового молочника.