-- Для меня Он дороже всего Иерусалима! -- проговорил он медленно.
-- Да, -- вздохнул и Иуда, -- но Он не согласился бы. По Своей воле не согласился бы. Но ведь и Его долготерпению есть же, наконец, предел? Не черпает же Он его из неиссякаемых глубин неба? А если Его долготерпению настанет конец, -- предвидишь ли ты, Фома, чем может завершиться дело, начатое синедрионом и мною? Предвидишь? Нет, синедрион, может быть, уже не так слеп, как это кажется! -- снова воскликнул он, вздымая руки. -- И я один из тысячи предвидел хорошо будущее! Догадываешься ли ты, чем может завершиться суд над Учителем? Ну? -- спросил он опять, уставясь глазами в лицо Фомы.
Его рыжие волосы шевелились, и ветер качал конец веревки, обернутой вкруг его шеи.
-- Чем? -- спросил Фома шепотом, вдруг опускаясь наземь против Иуды и широко выкатывая на него выпуклые глаза. -- Чем?
Но Иуда встал на ноги, медленно поднялся на скалу, откуда сбросил его Фома, и, припав лбом к камню, стал выкликать, как одержимый:
-- Позови ангелов на защиту Свою! Позови ангелов на защиту Свою! Позови! Ты, Единый Могущий!
И выл ветер над ним, колебля вершинами сада.
-- Чем? -- опять спросил Фома. -- Чем может завершиться суд над Учителем?
Иуда все выкликал одно и то же. И затем повернул космы рыжих и колючих волос навстречу Фомы.
-- Вот чем, -- выговорил он. -- Вот чем, Фома.