-- Ну, целуй в губы, -- сказала она вдруг.
Два четырехугольных зеленых глаза отчетливо обозначились на черной, как уголь, стене, -- должно быть, передвинулся месяц в небесах. На широкой печке уснул Глебушка сладко, крепко и без снов.
А потом сразу же он открыл глаза и увидел бородатое лицо Никодима вровень со своим. Мохнатые брови точно дрыгали, и неприятно белели зубы из-под темных усов. Глебушка глубже в плечи втянул голову. Но жесткая рука больно схватила, точно ущемила его за шиворот и сдернула с печи. Никодим распахнул дверь пинком ноги и таким же пинком тяжко швырнул Глебушку от себя. Он упал посреди двора, больно ткнувшись лицом, поцарапав обо что-то нос. Сразу из него ушли все силы и воля, и как деревянной стала голова, так что он почти перестал ощущать себя. Или ощущал урывками и смутно. Несколько мгновений он пролежал так, как упал, потом мешкотно приподнялся, сел на грязное колесо телеги и приложил платок к носу, который саднило и жгло. Никодим крупным шагом подошел к нему и замахнулся кулаком, задохнувшись, сводя брови в одну черту.
-- Не смей трогать его! -- крикнула Ориша.
Она стояла на крыльце, придерживала у горла рукою расстегнутый ворот балахона, и злобой светились ее большие глаза. Никодим как-то сразу осел, опустил руку и точно бы поблек лицом.
-- Буде, Ориша, -- сказал он примирительным тоном. -- Я и пальцем его не трону, я только покалякаю с ним по душе. Надо же разрешить дело! Ну, идем, что ли! -- повернулся он к Глебушке и взял его за руку. Глебушка вяло встал, сразу же подчиняясь. Никодим, придерживая его за руку, крупно шагнул. Глебушка последовал за ним, как на привязи.
-- Не смей и пальцем трогать его, -- пронзительно и истерично закричала Ориша.
Должно быть, дрожала она всем телом и до боли сжимала кулаки. Никодим повернулся к ней всем телом.
-- Что я, о семи головах, что ли? -- сказал он ласково и степенно. -- Сама подумай!..
Он сделал два шага и опять повернулся к крыльцу всем лицом.