Эта мысль серьезно останавливает на себе внимание Миловидова, но, увы, и с нею он скоро расстается, так же, как и с предыдущими.
-- Опасно это, -- шепчет он себе под нос: -- с места слетишь. "Либерал", скажут, "народник, злоумышленник!" Себе на шею ночлежный-то дом выйдет! Нельзя. Опасно. Бог с ним!
Пять часов ходит Миловидов из угла в угол, усиленно думает, ерошит волосы и дергает себя за усы. Но все напрасно. Доброго дела он не находит. Он строит тысячу планов, тысячу предложений, но тотчас же разбивает их наголову. Он проектирует при своей квартире великолепную каменную "холодную" для высидки, снабженную электрическими звонками, телефоном и даже ванною. Но он сейчас же бросает и эту мысль, не без основания предполагая, что его "холодная" выйдет теплою, а этого тоже, вероятно, нельзя. Затем он освещает электрическим солнцем волостное правление, роет артезианский колодец, ищет на воздушном шаре пропавшего без вести Андре, устраивает восстание в Герцеговине и, наконец, выписывает на все десять тысяч тараканьего мору, чтобы истребить всех тараканов в уезде.
В конце концов, донельзя утомленный и обалделый, с головою, готовою лопнуть, он бухается на стул, к письменному столу, против тусклого окна.
Лампа погасла. В комнате темно; за окном неподвижно лежит бесцветная вязкая, насквозь промокшая земля, а над нею распростерто мутное, как бельмо, небо. Но и земля, и небо глядят на него без всякого выражения, без малейшего намека, который сумел бы толкнуть мысль пристава, и он с ненавистью на лице шепчет:
-- О, проклятая служба!
Ему хочется плакать. Да, это служба вымотала из него все соки и убила в нем мысль до того, что он не способен придумать доброго дела. Он хуже осинового полена, хуже вымолоченного снопа, хуже сумки нищего, в которой все-таки хотя что-нибудь да есть, а в нем нет ничего, решительно ничего, кроме глупых служебных обязанностей, которые ровно никому не нужны.
Миловидов быстро вскакивает со стула. При мысли о служебных обязанностях он вспоминает, что завтра, в шесть часов утра, ему предстоит ехать в Репьевку, где он будет продавать за недоимку скот у мужиков с драными локтями. Миловидов поспешно раздевается, комком свертывается в постели и натягивает одеяло вплоть до шеи. Однако, ему не спится.
"Что же? -- думает он, -- продавать, так продавать!" Это его служебная обязанность. Он всюду является, как вестник всевозможных зол. Его вид пугает всех. Когда он показывается в селе, мужики прячутся по сеновалам, а бабы тащат на огороды свои холсты. Если он заглядывает в помещичью усадьбу, рабочие с испуганными лицами выгоняют через задние ворота скотину. Боятся описи.
-- О, Боже мой! -- вздыхает Миловидов.