-- Ты думаешь? -- спросил он снова, видимо желая верить дяде.
-- Не думаю, а убежден, как и в том, что я Томас Громницкий, любящий тебя всею душой.
Тарновский тронул своего гнедого скакуна стеком. Тот с места взял рысью.
Хохлатые дятлы кричали с сосен, и пронзительно взвизгивали сойки, срываясь из-за кустарника.
Дул свежий ветер, гудя в соснах.
-- А тебе, Ян, вообще надлежит взять себя в руки. Ты начинаешь нервничать из-за каждого пустяка. Ты уже переутомился войною, а нам предстоит воевать, быть может, еще столько же, -- заметил Громницкий племяннику. -- Надо беречь себя и не волноваться из-за глупостей!
Лес внезапно расступился, образуя широкую поляну. Тускло и угрюмо глянули широкие окна дома, где помещался лесничий Орн. Только одно угловое окно было освещено в этом мрачном доме. Тени метались мимо этого окна.
-- Вот мы и приехали, -- сказал Громницкий, -- сейчас все твои сомнения рассеятся. Я уже предвкушаю и вкусный бигос, и ароматный ликер, и глотаю слюнки!
Они подъехали к конюшням, но ни одна живая душа не вышла к ним навстречу. Вся лесная усадьба, как казалось Тарновскому, спала и видела жуткие сны.
-- Ни души, -- отозвался он хмуро.