-- Куда ж мы, однако, идем? -- спросил Опалихин. -- Нас захлещет дождем. Он оглядел затянутую свинцовой сеткой дождя окрестность. -- Сейчас мы как раз под Ложбининским садом, -- продолжал он, слегка отворачивая лицо от ударов ветра, -- и знаешь, что? Пойдем на обрыв в беседку и потолкуем?
Кондарев молча кивнул головою. Они полезли вверх по крутому скату, наклоняясь вперед и скользя ногами. Вокруг них резко свистел ветер и за их спинами кто-то негодующе ревел, бряцая железною цепью.
Дождь сразу полил как из ведра, точно наверху внезапно что-то порвалось.
-- У-ф-ф, -- отдувался Опалихин, вбегая в беседку, -- однако, нас все-таки слегка вспрыснуло! -- Он снял серую шляпу, стряхнул дождевые капли и, все еще тяжело дыша от быстрого бега по крутому скату, опустился в кресло.
Кондарев сел на стул у окна, у противоположной стены.
В беседке было темно; только большие и громоздкие подсвечники, изображавшие сатиров, мягко светились во мраке матовой бронзой. Сад гудел и шипел под дождем. Кондарев сидел у окна и во все глаза глядел на Опалихина. Он только сейчас заметил, что его лицо носило выражение сконфуженности. На Опалихине был синий домашний пиджак, голубая мягкая косоворотка и высокие полевые сапоги.
-- Ну, что ты мне скажешь? -- наконец спросил он Кондарева, сдвигая на затылок серую шляпу и вытягивая ноги.
-- А ты мне что скажешь? -- вопросом же отвечал
Кондарев, с любопытством рассматривая это новое выражение его лица.
-- Мои дела очень плохи! -- печально махнул рукою Опалихин. -- Вся губерния, как один человек, считает меня за вора. -- Он умолк.