"Что же это такое, -- подумал он, внезапно останавливаясь посреди кабинета, -- неужели я на попятный задумал играть? Каких это таких страхов я испугался?"
Он опять прошелся по кабинету с бледным лицом и беспокойно сверкающими глазами.
-- Нет, если идти, так уж идти до дна! -- хотелось ему кричать на весь кабинет. -- Бить, так уж бить так, чтобы голова под облака улетела!
Он тяжело передохнул и снова остановился посреди кабинета с тревогою в глазах. Мучительные колебания бегали по его лицу кривыми судорогами. Казалось, он твердо решился переступить через какую-то черту, но что-то удерживало его перед нею могучим и властным окриком, порою только удесятерявшим бешенство желаний, приходивших в ярость, как зверь под ударами плети. Иногда же он ловил себя на мысли: "Ведь, назад сыграть, еще можно будет, зачем же преждевременно рюмить". В конце концов он как будто бы несколько утешил себя именно этим и с мучительною смелостью двинулся к письменному столу Опалихина. Сперва он внимательно оглядел самый стол, заходя с боков и сзади и даже нагибаясь под его доску. Это был несколько оригинальный стол, блестяще-черный, с узенькими: золотыми бордюрчиками на ящиках и желтым, золотистым сукном. И казалось, он остался доволен его обзором. Затем с резкими и быстрыми жестами, точно боясь, что его опять потащат назад, он достал громадную связку ключей и, наклоняясь над ящиком стола, стал подбирать к нему ключ, быстрыми движениями пальцев откидывая негодный обратно в свою связку и принимаясь за следующий. Однако, вся связка оказалась негодной; резко и торопливо он сунул ее обратно в карман и достал новую. Несколько минут он работал так, наклонившись над столом, переменяя связку за связкой, бледный, с насторожившимся лицом. И вдруг злая улыбка торжества, освятила его лицо. Нужный ключ отыскался; замок дважды звякнул, открыв и закрыв ящик. Тогда он снял этот ключ со связки и испробовал им замки всех ящиков стола; ключ отпирал и запирал все до единого. Убедившись в полной пригодности ключа, Кондарев оглядел его внимательно и пристально, как человека, с которым придется делать большое дело, и спрятал его отдельно в карман жилета. Однако и этого ему показалось мало, и он тотчас же снова достал его оттуда и перепрятал в кошелек как драгоценность. После этого, с донельзя утомленным лицом, с расслабленными жестами человека, измученного непосильной работой, он подошел к дивану, удобно уселся, привалившись спиной в угол и, закрыв глаза, положил на колени ладони. Казалось, он ничего не видел и не слышал и только отдыхал.
-- А-а, -- холодно и насмешливо протянул Опалихин, увидев Кондарева в своем кабинете, -- весьма рад видеть мой лучший друг!
Кондарев поднялся ему навстречу с дивана. Они поздоровались.
-- Да что тебе нездоровится, что ли? -- спросил его Опалихин.
Он весь точно светился спокойствием и ясностью и от каждого его мускула еще веяло рабочей энергией.
-- Нет, я ничего, -- говорил Кондарев, снова усаживаясь на диван с расслабленными жестами, -- я всегда такой, ведь ты меня знаешь?
Опалихин присел к письменному столу и стал рассказывать ему о работах на мельнице.