-- А знаешь, -- говорил он через несколько минут Кондареву, -- знаешь, почему ты такой?
-- Какой такой?
-- Ну, как бы тебе сказать? Ну, кислосоленый, что ли, -- усмехнулся Опалихин, -- оттого, что у тебя никакой веры нет. Это поверь мне. Вера -- сила. И я если и силен, так только своей верой.
-- Да что ты? -- с деланным изумлением воскликнул Кондарев.
-- Вера в какую хочешь критическую минуту придет и выручит. Она и через море посуху проведет. Вспомни Авраама. Человеку сына нужно было зарезать, и что же? Пошел светлый и ясный. А почему? Да все потому же! Вера-с!
Кондарев внезапно побледнел:
-- Вот как! -- проговорил он. Он точно не ожидал такого оборота от Опалихина и некоторое время глядел на него как бы с изумлением.
-- Так стало быть по-твоему выходит, -- наконец заговорил он задумчиво и даже с дрожью в голосе, -- по-твоему выходит, что -- если человек ради торжества веры своей, против этой же самой веры пойдет, т. е. против заповедей этой веры, -- поправился тотчас же он, -- так это подвиг стало быть? И если стало быть человек...
Однако он не договорил; он как бы уже окинул что-то своими собственными глазами, без помощи постороннего, и продолжение вопроса для него оказывалось лишним. И он замолчал; а затем, внезапно оживившись, он заходил по комнате и заговорил, что за чудо травы нынешний год в его полях. На его щеках начинал загораться румянец, а он все бегал по комнате и с возбужденными жестами говорил и говорил. Его точно несло потоком, и лихорадочный блеск светился в его глазах; наконец, неожиданно остановившись перед Опалихиным, он спросил его:
-- А как по-твоему, -- падающего толкнуть надо?