-- От Фридриха... -- протянул Кондарев, подражая голосу дьякона, -- от Фридриха Заратустры! -- он расхохотался.
-- Не знаю, -- небрежно усмехнулся Опалихин, -- не все ли равно, откуда пчела мед набрала, мед хорош -- и ладно!
-- И опять ответ! -- воскликнул Бондарев. -- Нет, решительно перехожу в твою веру! Сию же минуту! -- Он снова рассмеялся; почти все свои вскрикиванья он теперь сопровождал смехом.
-- Ну-с, -- забегал он по комнате, -- как бы только нам это устроить? То есть присоединение-то это к новой вере! -- Он что-то искал глазами, бегая по комнате, и, увидев в углу трость Опалихина, побежал к ней.
-- Вот все, что нам нужно! -- вскрикивал он, схватывая трость и потрясая ею.
Все его лицо было в красных пятнах; глаза горели. Алые пятна выступали даже на его лбу, над бровями.
-- Вот самый подходящий инструмент. Опалихинская палка! -- вскрикивал он. -- Этой самой палкой я буду... -- он не договорил, раскатившись смехом.
-- Я буду клясться, -- продолжал он и положил палку на стол. -- Вот взгляни! Любуйся и слушай!
Он стал в величественную позу, отставил ногу, выпятил грудь и положил руку на палку. Опалихин глядел на него с холодной усмешкой. Болтовня Кондарева снова стала ему противна. Это было заметно по его презрительной усмешке.
-- Клянусь, -- между тем с комичной торжественностью говорил Кондарев слово за словом, -- клянусь вот этою самою опалихинскою палкою отныне всем сердцем моим и разумом признавать лишь нижеследующее: в борьбе все пути открыты. Это первое. Второе. Что не хорошо для всякого, вкусно для Якова. Третье. Стыдится надо только глупости. И четвертое. Толкать падающего -- напрасная трата энергии. Все-с!