Кондарев побежал с палкой Опалихина обратно в угол. Затем он тем же порывистым жестом достал из кармана кошелек, вынул оттуда ключ и, быстро вращая его в своих тонких пальцах, заиграл им перед глазами Опалихина.
-- Вот погляди, -- говорил он с веселым возбуждением, точно в конец охмелевший, -- вот полюбуйся! Вот ключ! И с этим самым ключом я в новые двери иду! Понял? Нет? Как хочешь! -- и он снова опустил ключ в кошелек и спрятал его в карман.
После этого он опустился на диван и замолчал. Когда Опалихин, удивленный его внезапным молчанием, обернулся к нему, его щеки были уже совсем бледны, а глаза глядели в противоположную стену и устало жмурились.
-- Вот ты всегда так, -- сказал ему Опалихин, -- смеешься, смеешься, а потом точно в воду нырнешь. И смех твой -- нездоровый смех, капризный, женский, нервный. Впрочем, иногда, он похож на ребячий.
Кондарев не отвечал ему ни слова. Он как будто считал все дело сделанным.
Однако, уже усаживаясь в экипаж, он вдруг вспомнил, что им сделано далеко не все. "Как же это я так? -- подумал он, -- о самом-то главном чуть-чуть и не позабыл!" -- Он выпрыгнул из экипажа и снова вошел в кабинет Опалихина.
-- У меня к тебе дело было, -- сказал он тому с усталым видом, -- да я чуть, признаться, не позабыл. Помнишь, ты мне хотел дать образцы шуваловского овса? Они у тебя в письменном столе кажется, в нижнем ящике, налево.
Опалихин нагнулся к столу и достал из кармана небольшой бронзовый ключ. "Ключ от стола он в кармане носит, -- подумал Кондарев, -- это хорошо!" -- И он добавил вслух:
-- Вот сразу видать делового человека, и ключ от стола в кармане, а у меня другой раз ищешь-ищешь, -- развел он руками.
-- А как же иначе-то, -- отвечал Опалихин и вручил Кондареву образцы овса.