-- Ну да, -- отвечал Опалихин. -- Мне придется тогда приостановить все работы по мельнице и заводу и продать весь скот. А ты знаешь, как я им дорожу.
-- Так, -- снова вздохнул Кондарев. -- А какую сумму выдало тебе земство на обсеменение? -- приблизился он к Опалихину.
-- Тот отвечал:
-- Тридцать тысяч.
Они снова замолчали, занятые каждый своей думой. Над садом загудел ветер, хлопая калиткой. Сбоку что-то свистнуло, и сломанные ветки ветлы закувыркались в воздухе.
-- Слушай, -- сказал Кондарев и подошел к Опалихину; его лицо было серьезно, бледно и задумчиво.
Опалихин поднял на него глаза. Калитка сада снова хлопнула и заскрипела на петлях.
-- Слушай, -- повторил Кондарев, -- ты мой лучший друг, и знай, что с сегодняшнего дня в моем столе будут лежать готовыми и начеку сорок пять тысяч. Если они тебе понадобятся, хоть среди ночи, валяй прямо ко мне, и я их дам тебе даже без векселя, -- добавил он тихо.
Поспешно он отошел от него и сел в самый дальний угол, в кресло, сунув руки в карманы шаровар.
"Возьмет или не возьмет?" -- думал он об Опалихине. Опалихин полуобернулся к нему в своем кресле и сидел с опущенными глазами. Кондареву казалось, что его лицо слегка бледнело.