-- А вы? Вы? Любите ли вы меня? -- спросил я все так же сердито и хмуро.
Она с досадой и гневно отвернулась к окну резким движением, в то время как я поджидал ее ответа, весь замирая от мук, от страха.
-- А вы? Вы? -- повторял я, бесконечно страдая, как в кошмаре.
Она все так же стояла у окна, бледная, с досадой разглядывая сквозь стекло какое-то дерево, куст, цветок.
-- Ну, что вам? -- наконец, спросила она меня сердито и резко, не оборачиваясь ко мне и словно застыв в небрежной позе. -- Ну, да, -- добавила она вдруг тихо сорвавшимся голосом.
Я поспешно вышел из комнаты, и через сутки я уже сидел вот так же на тихой палубе парохода. Через год я получил от нее письмо, единственное письмо до востребования. Узнав мой адрес, от моего старосты, вероятно, она писала мне:
"Ну, да. Ну, так что же? Аравия, Египет, бедуины! Вам больно, а мне, вероятно, нет? Конечно, в Аравии много лучше, чем в Коноплянках! Пришлите же мне тех же самых лекарств, но только побольше!"
Но я не вернулся. Еще целый год я проскитался в горячих пустынях Аравии и Египта, как дикарь и авантюрист, старательно выкуривал из моего сердца пленительный образ той женщины. В конце концов мне как будто удалось это. Солнце юга словно выпило из меня всю мою любовь, как хмельную влагу. Я повеселел и направил мой бег из Аравии в Коноплянки.
Когда я вновь приехал, наконец, в дом моего друга, я увидел его сходившим с крыльца. Я облобызал его как брата и весело думал в то же время:
"Той женщины уже нет больше в моем сердце! Как я счастлив, как счастлив!"