Тот тоже обрадовался мне, и, отвечая мне на мои горячие приветствия, он радостно говорил:
-- Ну, иди беглым шагом к жене, а я сейчас обратно. Мне нужно кое-что по усадьбе. Как я рад тебе, о, если бы ты знал!
Я двинулся в дом с тою же веселой душой, с беспечной улыбкой.
-- Той женщины больше нет в моем сердце.
Если бы я знал, если бы я только знал! Когда, наконец, я вошел к ней, к той женщине, когда я снова увидел ее, почувствовал ее близость, все мои надежды на избавление от ее ига сразу же разлетелись вдребезги, как хрупкое стекло под ударом молота, словно она вышвырнула из моего сердца и Аравию и Египет носком своего башмака. Я бросился к ней как безумный, как дикий и стал осыпать ее поцелуями в губы, в грудь, в глаза, куда попало. А она, вся ласково припадая ко мне, шептала с просветлевшим лицом:
-- Ты все еще любишь? Как я рада, какое счастье! А Аравия? А Египет? Какое счастье! А бедуины?
Я целовал ее, забыв и всех и все.
Тихий ветер гнет прут, а сильный -- ломает дубы. Чем я виноват, скажите мне?
Я жадно осыпал ее поцелуями, и в эту минуту вошел ее муж. С минуту мы глядели друг на друга молча; он -- бледный, смущенный, жалкий, словно не веривший своим глазам, я -- потерянный не меньше, чем он.
Наконец, тот, мой друг, прошептал: