-- Мы теперь от тятеньки выдел полностью получили, -- продолжал он -- и теперь на жительство в город Энск едем. Завтра утром с 12-часовым. Помни это!
-- Я, Григорий Пахомыч... -- прошептала Свиридова и не кончила.
-- Не трещи -- перебил ее Тарасов.
И, подбоченившись фертом, он продолжал:
-- Тятенька перед выделом нас обчекрыжить хотели, но только мы им в руки не дались. И сами скользки и увертливы. Через адвоката тятеньке напомнили, что капиталы не ихние, а нашей покойной маменьки, и этим тятеньке рот замазали. А нужно тебе сказать, что тятенька свои капиталы на маменькино имя перевел, когда маменька покойная еще живы были, а тятенька обанкрутиться задумали.
Тарасов тихо рассмеялся. Свиридова смотрела на него с умилением. Я знал, что она по своим воззрениям женщина честная, но, очевидно, всякая мерзость, выходившая из уст Тарасова, казалась ей верхом добродетели.
Между тем, Тарасов продолжал:
-- Так помни! Завтра, как десять часов пробьет, ты вон из дверей и беги на мельницу к Перфилихе. Да с собой ничего не бери, я тебя и голую возьму. Поняла?
-- Поняла, Григорий Пахомыч, -- прошептала Настасья Петровна, вздрагивая.
-- На мельницу прибежишь, там теперь никого нет, поверни к старому каузу и там Василия кликни. Василий тебя на вокзал доставит. Помни, поезд в 12 часов отходит. Опоздаешь, пеняй на себя. На Красную горку женюсь. Так вот тебе мой наказ. А затем до свиданья!