Тарасов молодцевато приподнял с курчавой головы шапку и двинулся прочь.
-- Постойте, Григорий Пахомыч, миленький -- прошептала Свиридова, трепеща всем телом.
Она бросилась к нему.
-- Завтра я буду на мельнице, вы только свистните, и я, как собака, прибегу! -- шептала ока, захлебываясь и трепеща: -- Муж изобьет, я на карачках приползу, но только вы скажите, скажите ради Господа, любите ли вы меня вот хоть столечко? -- и она показала на ноготь своего мизинца.
Она ждала его ответа и смотрела на него глазами, полными слез. Ее взор выражал и безграничную любовь, и жажду рабства, и бесконечную преданность, и испуг. Так глядит собака в глаза хозяина, только что исполосовавшего ее тяжелою плетью. В глазах человека я никогда не видал подобного выражения.
Тарасов рассмеялся и сказал:
-- А тебе на что это знать?
Она повисла у него на шее и замерла. И в эту минуту гулкий удар церковного колокола прилетел в сад и упал рядом с ними. Это произошло так неожиданно, что они отскочили друг от друга чуть не на сажень, точно между ними упал не звук, а бомба. Свиридова глазами, полными слез, заглянула вдаль. Мне казалось, что ее лицо выражало гнев на этот звук, оторвавший ее от любимого человека. Я тоже смотрел за реку.
Там, в селе, мимо белевшего профиля церкви, среди мрака и тумана, двигались тысячи огненных точек. Можно было подумать, что рои светящихся насекомых блуждают там среди мрака и холода, отыскивая путь к свету.
-- О-о-с е-е-се из ме-е-ых! -- прилетело в сад!