Я понял, что это поют "Христос Воскресе".
Тарасов молчаливо удалился, исчезнув во мраке. Настасья Петровна скрылась тоже. Колокольный звон, торжественно колеблясь, несся по саду. Темные силуэты деревьев стояли притихшие и оцепенелые, испуская сильный запах раскрывшихся к жизни почек.
Я вернулся в горенку и лег на диван. За перегородкою слышался страстный шепот молившегося Свиридова. Слышно было, как он то опускался на колени, то поднимался снова, крестясь и покашливая. Наконец, он улегся, пожелав покойной ночи жене. Та отвечала ему нехотя откуда-то из угла.
Я все лежал на диване с открытыми глазами. Голубоватое пятно бродило по потолку от горевшей перед иконами лампадки. Князь Барятинский по-прежнему хмурился в своей раме. Святой Пантелеймон все так же в молитвенном экстазе воздевал к небу свои высохшие от поста руки; и вдруг все лицо князя сморщилось, точно силясь улыбнуться; он выдвинулся из рамы и зашептал мне в самое лицо:
-- Чавчавадзе, Чавчавадзе!..
По всей вероятности, это жевал впросонках губами Свиридов, но я уже не мог сообразить этого. Я заснул. В комнате сразу стало тихо, как в могиле. Пантелеймон-Целитель внезапно горько и подавленно разрыдался.
Вероятно, это рыдала в своей постели Настасья Петровна.
Когда я проснулся, было уже 10 часов. Свиридов покашливал за перегородкою. Я вспомнил происшествия этой ночи и, поспешно одевшись, вышел на двор. Мне хотелось узнать, ушла ли Настасья Петровна на мельницу. Солнечное утро сильно пригревало землю. По лицу земли, по пашням и саду шло веселое ликование. Сильный запах пробудившейся жизни разливался повсюду: от земли, от воздуха, от реки и деревянных построек. Даже на старых сосновых досках забора янтарными каплями выступила вытопленная солнцем смола.
Я стоял в воротах, прислушиваясь к вешнему говору.
И тут я увидел Настасью Петровну.