-- Прогорите, -- буркнул отец сурово и не поднимая глаз.
-- Колония наша разрастется, -- продолжал сын с увлечением на всем лице. -- Из одной мельницы выросло пять. Они захватили в свой район целую область. Все крестьянство и купечество вошли к нам пайщиками; мы все делаем машинами. У нас своя железная дорога и пароходы. У нас училища, больницы, читальни и богадельни для стариков. Мы страшно богаты; вычислить наши обороты трудно. Мы ведем торговлю с иноземными царствами и зовем нашу фирму Великим Городом Справедливости...
-- Прогорите, прогорите, -- шептал отец страстно, как будто пытаясь заглушить что-то вспыхнувшее помимо его воли в сердце.
-- Незакатное солнце справедливости, -- говорил Максим с просветлённым лицом, -- загорится над нашим городом, и я... и я, -- восклицал он, -- когда увижу это светлое солнышко, я прощу себе свой поджог, и ужас, и грязь, и все. Я с малых лет ни в чем, нигде, никогда не видал справедливости. Она пригрезилась мне только раз во сне, светлая и чистая, и виноват ли я, батюшка, что я иду к ней, иду. чтобы увидеть ее небесную красу въявь...
Внезапно Максим замолчал. Отец сильно ударил себя кулаком по коленке и грозно крикнул:
-- Довольно!
Затем он измерил глазами сына и насмешливо спросил:
-- А много ли ты жалованья за свое управление получать будешь? Тысяч шесть в год? Что же, для каторжника и это кусок!
Максим не отвечал ни слова. Отец снова измерил его глазами и снова сердито вскрикнул:
-- Прогорите вы с вашей справедливостью! Слышишь? Прогорите! Никогда этого не бывало и не будет!