-- Можно, -- проговорил он, сверкнув глазами, и все его лицо озарилось смелостью.
Отец брезгливо шевельнул усами, повернулся к нему спиной и пошел к своей постели, грузно ступая по полу.
-- Упрямая собака, -- говорил он по дороге, -- когда же я выбью из тебя эту дурь?
Он снова уселся на постели, прикрыв одеялом ноги. Его грудь тяжело дышала. Сын тоже почтительно опустился на стул. Его колени все еще вздрагивали, и глаза светились в полумраке. В комнате снова стало тихо. Только свет лампадки по-прежнему шевелился на полу, как червяк.
-- А что если я дам тебе эти пятьсот тысяч для той картиночки? -- внезапно спросил отец. -- А? Что если дам, коли ты действительно так уж крепко веришь в нее?
-- Верю, батюшка, верю, -- прошептал сын, простирая к отцу руки.
Он увидел на лице отца выражение, которое раньше он не видел на нем никогда, и это наполнило его трепетом.
Старик сидел неподвижно, устремив взор куда-то вбок, и все его лицо было как бы освещено видением, представившимся его воображению. С минуту он сидел так, точно боясь шевельнуться, чтобы не испугать дивного видения. Сын снова сполз с своего стула и стал на колени. Надежда зашевелилась в его сердце.
-- Батюшка, дай, -- сказал он, ломая руки. -- Дай хоть двадцать, -- шептал он, -- и через год я возвращу тебе тридцать, сорок, пятьдесят.
Не глядя на сына, отец проговорил, все еще как бы созерцая видение: