Но Петруша и Верхолётов были мрачно сосредоточены. В успех и безнаказанность предприятия они оба верили свято. Каких страхов можно ожидать от трёх безоружных старух, одного попугая, одного кота и одной дряхлой таксы, зубы которой давно уже выкрошились от конфет? Нет, страха оба они не ощущали, но им было приятно сознавать, что вот и они оба что-то взяли от тяготы теперешней жизни и добровольно возложили на свои плечи. Они видели в себе героев, -- это верно. Но они точно так же и прежде всего видели в себе и добровольную жертву -- это тоже совершенно справедливо.
"Мы не кисейные барышни, вот поглядите на нас, -- с восторженными слезами в горле думал Петруша, -- вот мы приняли на себя самую чёрную работу, как мусорщики, и не морщим лиц наших!"
-- Ведь правда мы теперь не флёрдоранжевые бутоньерки, чтоб их чёрт побрал? -- спрашивал он у Верхолётова вслух, и тот кривил губы в тяжкой усмешке, чувствуя под сердцем что-то огромное, придавливающее его, испепеляющее до ничтожества, почти до небытия. И поддакивал кивком подбородка:
-- У-гу!
А Петруше как-то само собою приходило ещё в голову, что не дурно было бы, если бы им, всем троим, ради настоящего случая, была присвоена особая форма, таинственная, хотя и простенькая, и по которой посвящённые могли бы признать в них именно то, что они собою в этот миг представляли.
"Если бы на всех нас были надеты простенькие чёрные куртки с бархатными отложными воротниками, -- мечтал Петруша, -- на плечах же бархатный квадратный погончик, вроде как у студентов-технологов, но обшитый кругом серебряным галуном и с серебряным же изображением в середине мёртвой головы, как эмблемы мужества и непреклонной воли..."
И под эти грёзы шагалось так легко, свободно и бесстрашно.
В трёх шагах от дома Лярских все трое, однако, вдруг остановились и перевели дух.
Из мутного ли сумрака тихой захолустной улицы, с неба или из-за неведомых пределов -- на них будто что-то глянуло -- страшное, дикое, дышащее смертью, мраком и холодом.
По спинам всех троих скользнули будто мокрые змеи. Они даже замешкались было в нерешительности, вдруг ощущая жестокую окаменелость в мышцах. Но Верхолётову было стыдно сознаться в своих ощущениях Петруше. Точно так же Петруша устыдился Верхолётова. А Гринька просто не умел разобраться в осадивших его чувствах, и по простоте душевной думал, что, может быть, такие ощущения всегда сопровождают самые интересные игры. Ведь страшно же было ему в детстве прятаться в тёмной комнате? А разве прятки неинтересная и плохая игра?