Очнулся Петруша между четырёх каменных стен, огораживавших какие-то затхлые сумерки. Вверху тускло глядело через железную решётку квадратное оконце. Пахло отсыревшим камнем и чем-то кислым.
"Тюрьма", -- вяло вошло в сознание. Тотчас же припомнилась целая вереница событий, похожих на сказку, на вымышленные приключения пятнадцатилетнего капитана, но сознание откликнулось на воспроизведённое вяло и безразлично. Ужасно хотелось спать и ни о чём думать. Хотелось считать до сотни миллионов или строчка за строчкой перешептать безучастно все стихи и все молитвы, которые он когда-либо учил.
Когда ему заявили, что ему разрешается спросить себе книгу, он долго не знал, чего бы ему спросить. И спросил календарь, где тотчас же стал читать перечень всех населённых мест, а затем имена святых. И некоторые имена ему чрезвычайно нравились, точно о чём-то говорили сердцу, над некоторыми он, хоть и вяло, улыбался, а иные приводили его в раздражение.
Грудь во время этого чтения всё же порою тяжко приподымалась, и губы сами собою со вздохом произносили:
"Тюрьма!"
И опять хотелось заснуть покрепче и на дольше.
А затем всеми ещё не угасшими силами захотелось закончить легенду -- так же героически, как она была начата. Бледный и со срывающимся голосом, он всё же старался принимать на допросах задорный и непреклонный вид и судорожно сыпал пересохшими губами:
-- Прошу партии не трогать и лишних розысков не производить. Ибо всё это дело обдумал я на свой страх и совесть. Верхолётов убит. Я перед вами. Каких соучастников вам ещё нужно?
В его глазах в эти минуты блестели слёзы, но всей своей позой он не просил ни пощады, ни сожаления.
И только это и утешало его и поддерживало. Во время единственного свидания с родителями он вышел к ним почти с тем же задором, лишь немного бледнее, чем всегда. Но когда он увидел мать, в его сердце точно сразу порвались все струны.