— Туда. Милосердие ему обещают. Милость некую ему изъявить желают. Да! — Савва Кузьмич понизил голос до шёпота.
— Сафроньевский приказчик, — прошептал он, — за покаяние прощенье сулит.
Антропов ещё ближе придвинулся к Никодимке и поймал его за руку.
— А милосердия, — прошептал он с судорогами в губах, — Мухоморов не желает!
— Муки он алчет, муки! — вдруг выкрикнул Антропов, выпуская руку Никодимки и окидывая всего его строгим взором.
— Не так скроен Мухоморов, — продолжал он, вздрагивая, — чтоб его милостью взять можно было. Муки он алчет, и только после муки у него от сердца откатывает. Милость незаслуженная в нем только злобу родит. Да! А перетерпеть — страшно. Возврата к прежнему не будет. В пустыню Мухоморов уйдёт. Да. Вот они дела-то какие, друг мой сердешный. И хочется туда, да страшно! И кричишь вроде как бесноватый: «Уйди, нет тебе до меня дела»!
Антропов отвалился к спинке дивана, пожевал губами и приподнял голову. Его лицо несколько просветлело.
— А как ты, Никодимка, — внезапно спросил он, — такого, как Мухоморов, человека назовёшь?
Савва Кузьмич насмешливо смотрел на Никодимку. Глаза Никодимки беспокойно забегали.
— Как я его назову? — переспросил он. — А вы, Савва Кузьмич, не осердитесь?