Родька ничего не понимает, но Бахмутов ему разъясняет:
-- Может быть, она письмо-то послала, а к Покатилову идти раздумала, И теперь мне на глаза боится показаться, вот в старом доме и прячется.
-- Принеси-ка, Родька, фонарь, -- добавляет он.
Через минуту они уходят в старый дом. Их фонарь тускло мерцает в мутной мгле. Как две тени, они долго ходят по пустынному старому дому, пугая сонных галок. Бахмутов вздыхает и кряхтит, Родька ежится от осенней сырости. Но в старом доме никого и ничего нет, кроме сонных галок, монотонного шума дождя да унылого воя ветра. Перед самым крыльцом флигеля ветер внезапным порывом тушит фонарь. Бахмутов раздевается во мраке, во мраке ложится в остывшую постель и уже до утра не открывает глаз. Всю ночь воет в трубе ветер, голос его звонок и могут. Но к утру он устает и начинает старчески хныкать и присюсюкивать.
Бахмутов просыпается рано, но Родьки уже нет в кабинете; его коротенький войлочек прибран. С измятым и утомленным лицом Бахмутов торопливо одевается и идет умываться в кухню. Устинька подает ему ковшом из ведра; она только что истопила Ироиде на дорогу баню и ее худощавое лицо румяно. Умывшись, Бахмутов идет на двор и садится на ступеньке крыльца, поджидая Родьку. В воздухе тускло и скучно; свинцовая муть разлита по всему двору, в мокрых полях и за узкою речкою над вершинами плоских холмов.
На полусгнившей крыше флигеля чирикают мокрые воробьи. Устинька провожает за воротами докрасна распарившуюся Ироиду; за плечами богомолки котомка, а ее потертый шушун опоясан сыромятным ремнем. Устинька подпирает кулаком щеку, смотрит в бок и тоскливо говорит:
-- Напишу я мужу письмо; так и так, дескать, супруг мой любезный, примай ты к себе меня, супротивницу, и буду я свово младенчика холить, тебя всячески ублажать, ни на что не поперечу, все стерплю -- вынесу, по дому всякую работу справлю.
-- Может он и не будет бить меня, -- задумчиво добавляет она.
-- Не надо, не надо этого, -- урезонивает ее Ироида: -- грех это, кровь это твою бесенята баламутят.
Они медленно двигаются вперед и скоро исчезают из глаз Бахмутова в свинцовой мути осеннего дня. Бахмутов сутуло сидит на крыльце и ждет Родьку. Скоро тот, весь забрызганный грязью, въезжает в ворота дворика. В его телеге большой деревянный крест. Старики с большими усилиями несут этот крест в сад и там принимаются за работу. Из сада то и дело прилетает во двор хриплый говор Бахмутова: