Ночью началась агония. Он лежал с высоко поднятыми под одеялом коленами и видел:
В гулких, душных и знойных коридорах суетливо бегали часовые, с горячими жестами, беспрерывно выкрикивали злобно и пронзительно бесконечные цифры: считали папиросы. Накидали их целые груды и все считали, все считали.
"Сколько их! Сколько их!" -- тоскливо думал он, беспокойно отворачивая лицо.
-- Это -- не папиросы, а угли, угли, угли! -- кричал монах с суковатым посохом.
-- Мне бы только месяц покоя, один месяц, один месяц еще! -- жаловался он ему и отворачивал лицо.
Часовые кричали:
-- Десять тысяч! Пять тысяч! Три! Два! Ноль!
Цифра "ноль" катилась огненным пылающим обручем в самое лицо.
В полночь во флигель опять вошла Надежда Львовна. На пороге ухватилась за косяк.
Горел синий ночник. Дежуривший фельдшер спал в кресле, одетый, раскрыв рот, точно он пил воду. Дыхание странно бульбулкало в тишине, и что-то страшно клокотало в горле у лежащего в постели. Она, придерживаясь за стол, подошла к этой постели, облокотилась на подушку, припала к самому уху. Шепнула: