Осторожно ступая своими огромными мужичьими сапогами, тот последовал за ним в комнату и на ходу говорил шепотом:
-- Захолодало уж очень, а я простудился и меня лихорадит... Я хотел было переночевать в оржаной соломе на гумне, да как бы совсем не расхвораться...
Гурочка поставил воткнутый в бутылку огарок на стол, сбросил валенки и сел в постели, подобрав под себя ноги. Валерьян опустился напротив на маленький, продавленный диванчик, обтянутый обшарпанной клеенкой. Гурочка, вздрагивая глядел на его огромные сапоги.
-- Я полгода, как прощен, -- сказал Валерьян после паузы, -- и вот уже три месяца скитаюсь здесь, в нашем уезде, промышлял продажей книг... плохо шла продажа...
Его пальцы нервно теребили маленькую русую бородку, но серые глаза глядели уверенно, твердо и холодно. Он был очень похож на отца. -- А как вы живете? -- спросил он вдруг.
Весь оживившись, Гурочка затрясся в беззвучном смехе, желая что-то сказать, но давясь от смеха и лишь пузырями вздувая слюни.
-- Крыс! -- наконец воскликнул он пронзительно, снова весь заколебавшись от беззвучного хохота.
-- Что крыс? -- переспросил его Валерьян. Холодной печалью засветились его глаза.
Давясь от хохота и припадая лицом к согнутым коленам, Гурочка выкликал:
-- Крыс..., Крыс... Крыс я теперь на удочку ловлю... Крючком! С пылу, с жару!