-- Вот спасибо, милая душа, за сапоги, -- говорил он, -- Тебе их, известно, не нужно, ты все равно и в сапогах помрешь, а мальчонка сохранить надо.
И Македон слышал, как он завозился под образами, обувая мальчика в сапоги. Потом он и сам уселся на лавку, похлопывая рука об руку, вздыхая и повторяя свое "э-хе-хе". Он долго сидел так и, наконец, снова повернул свое лицо к бродягам.
-- Помираете? -- вздохнул он. -- Помираете, милые души? Коль помираете, покаяться перед смертью надо бы. Покаяние -- любви родной брат. Покаяние, -- что твое солнышко -- сердце греет. Покаялись бы, -- повторил он, вздыхая, -- да припомнили бы хорошенечко, дела за собой какого доброго не знаете ли? Припомнили бы, милые души.
И бродяги поняли, что надо покаяться.
Первый начал Македон. Он заговорил медленно, лениво и вяло, с трудом вытягивая из себя слова, между тем как его сердце было торжественно и серьезно.
Его жизнь -- сплошной грех. Он всю жизнь плутовал, воровал и мошенничал.
По суду лишен всех прав и полжизни изжил в острогах, где научился играть в карты, рассказывать богохульный прибаутки и делать из олова серебряные двугривенные.
Македон доброго дела не знает за собой ни одного.
-- Ни одного? -- вздохнул странник. -- Э-хе-хе, худо, родимый, в аду, голубок, будешь. Плохо, милая душа!
-- Знаю, что в аду, -- сказал Македон и заплакал.