Тому делается страшно и жутко. .
-- Н-нет, -- вздыхает он.
-- На Ивана Постного круглое ел? Добра какого ни на есть воровать доводилось?
-- Н-не... -- говорит сотский и осекается. -- Однова, сена с-с полвозика... Это точно, -- добавляет он, запинаясь.
-- Грешник, грешник, грешник! -- восклицает бродяга шипящим голосом и подскакивает на лавке. -- Посадят тебя на том свете на горячую сковородку, да сеном-то и обложат, да и подожгут! И сбегутся к тебе со всех сторон шишиги хвостатые, чиганашки красноглазые, ведьмы зеленобрюхие и учнут тебя вилами, да вилами, да вилами!
Бродяга брызжет слюною и тычет пальцем.
-- И взмолишься ты ко мне из пекла адова: "Гаврюшенька, святая душенька, дай мне водицы!" И покажу я тебе, Стоеросов, фигу. "А ты меня пожалел?" -- спрошу. -- "А ты меня пожалел, вор, искариот и предатель?" -- И горько заплачешь ты!
Бродяга замолкает. Сотский сидит с красным лицом и надувшимися на висках жилами.
-- Пожалел бы ты нас, -- шепчет он.
-- Не пожалею! -- шипит бродяга, поднимая руку над головою и грозно потрясая указательным пальцем с ободранным ногтем. -- Не пожалею!