-- Слышишь! -- все еще кричит Куприян. -- Тебе я приказываю! Стервь! Чего? Я тебе покажу ужотка! Тьфу! -- с отвращением плюет он себе под ноги.
Он задыхается, неистово закашливается, стонет, растирая грудь, и в одну минуту переживает целые вороха самых разнородных и жутких ощущений.
-- Ох, -- стонет он, -- ох, убить ее мало! Вот чего! Ох, ох... моченьки моей нет! -- кряхтя и вздыхая, он идет к воротам и присаживается на обрыве над рекой рядом со старостою Никандром. Бурая река вся еще гневно бурлит пенистыми воронками. Староста равнодушно спокоен, а повар нервничает, вздыхает, трясет головою, всплескивает руками.
-- Стервь! У-у, голову оторву, подлая! -- внезапно восклицает он, скрежеща зубами.
И староста соболезнующе повертывает к нему голову.
-- Не надо было тебе жениться вторичным браком, если ты такой ревнивый, -- говорит он повару степенно, догадываясь о причинах его гнева, -- а то посуди сам: ей -- двадцать два, а тебе пятьдесят который? Вот то-то и есть! Новобрачный не дерево, чем старше, тем лучше, и старая редька красной ягодке не подружка! Вот то-то и есть, Куприян Алексеич! Так ли я говорю? Эх, милый!
-- Люблю я ее! Люблю! Люблю! -- истерично вскрикивает повар и, зажимая виски, трясет головою.
Над бурою речкой проносится как бы стон. Река с гневным урчанием гложет размытый берег, но прекрасное чело вешнего вечера по прежнему радостно и безоблачно.
-- Люби, но не ревнуй -- поучительно замечает староста, степенно поглаживая широкую бороду.
-- Люби, но не ревнуй, -- как будто говорит повару и радостный вечер.