-- Значит, мы пойдем в Кенжево! -- заорал истерично Зайцев, нахлобучивая на самые глаза свою летнюю парусиновую фуражку.
-- Опять в Кенжево? -- зло недоумевал Лотушка.
-- Опять в Кенжево! -- завопил Зайцев и сделал первый шаг на дорогу направо. Подул прямо в глаза им злобный северо-восточный ветер, и словно дымом пожарища окружило их воющей снежной крупою.
-- Засс-ту-жу-у, -- выли снежные мятущиеся завесы. -- Засс-ту-жу-у...
А дорога была все так же жестка и не прикрыта снегом.
Заныли жалобно, затосковали простуженные кости. Среди млечного тумана бесконечной спиралью развертывалась черная, страшная дорога, суля одни невзгоды, голод и холод. И стыла кровь в жилах под дыханием озорного, разбойного ветра.
-- Ы-ы-и-и, -- визжало вокруг то грубо и озорковато, то тоненько и плаксиво. Сошли под изволок оба. Семен Зайцев остановился, о чем-то задумавшись, а Лотушка стал соображать, возможно ли прохарчиться на семь копеек два дня, или им предстоит завтра же побираться? Он вдруг сделал два шага прочь с дороги, опустился на землю и громко по-ребячьи расплакался.
-- Ходишь-ходишь день-деньской не пимши, не жрамши, в холоде-голоде... у-у-у... -- вытягивал он, утирая глаза покрасневшими кулаками, -- у-у-у...
-- Чего ты? -- огрызнулся Семен Зайцев. У него самого защипало в горле, и окриком хотелось прикрыть темную точку, как червь, точившую сердце.
-- Ну, чего ты? -- повторил он совсем злобно.