По утру первым проснулся Лотушка. Проснулся и сразу же подумал:
"Одиннадцать тысяч пятьсот те валенки стоют! Ну, и валенки!"
Он почесался, покряхтел и огляделся. Мутный рассвет тихо лился в избенку. Рядом спал Семен Зайцев. Худым и испитым показалось его сонное лицо. На печке спокойно посапливал носом старичок в огромных валенках. Как истукан, с деревянным лицом неподвижно лежал глухонемой.
"Ну, и валенки!" -- опять вдруг подумал Лотушка.
И ему вдруг почудилось, что над ним и над Зайцевым замыкается страшный железный круг чьих-то непреложных предначертаний, что отныне он и Зайцев становятся ничтожными соломинками, влекомыми неодолимой бурей. Снова от леденящего ужаса застучали его зубы. Распаленной мыслью он стал читать одну за другой молитвы, все, какие только когда-либо знал. А потом начал будить Семена.
Все стали понемногу просыпаться в избе. И во дворе громко заблеяли овцы, требуя корму.
Поспешно стали собираться в путь и странники, и прежде чем шабойник с провалившимся ртом успел запрячь свою лошадь, они были уже за деревенской околицей. Две дороги легли перед ними, одна в Кенжево -- направо, другая в Тюревку -- налево. Оба подумали мрачно. Лотушка спросил, избегая смотреть в глаза, Зайцева:
-- Куда теперча пойдем?
-- А куда тот поедет? Слышал? -- сердито и вопросом же ответил Зайцев.
-- Слышал. В Тюревку, -- точно огрызнулся Лотушка.