-- Главное дело мы большую рюху по выходе из Кенжева сделали, -- добавил он, кривя губы. -- Нам нужно было идти на Пропорьево, а мы пошли на Прокофьево. Да и дымно уж очень в полях. Как одним местом идешь. Ровно муха в сметане!
-- Идите, когда так, в избу ко мне, -- предложил трехбородый, -- переночуете, обогреетесь. У меня полати страсть теплые.
Вошли все трое в избу.
Оказалось, ночевал еще у трехбородого шабойник с мальчиком, тот, что по деревнях в кибитках разъезжает, булавки, иголки, мыльца, тесемочки на старое тряпье и ломанное железо меняет. Шабойник старенький, худенький, сморщенный, с провалившимся ртом, а малец у него глухонемой от рожденья. Лицо точно из дерева вырублено. Все сели вокруг стола, истово на образа помолившись. И малец с деревянным лицом покрестился и даже повздыхал. Угостил радушно трехбородый всех ночующих у него вареной картошкой, жаркой, как уголь, и пшенной кашей, политой конопляным маслом. За едой сказывал хозяин: воз конопли выгодно продал он вчера на базаре. Тридцать рублей выручил! Все ели степенно, деловито и озабоченно. Шабойник за себя и за мальца двадцать пять копеек за еду и постой уплатил, а с Семена Зайцева и Лотушки ничего не взял трехбородый. А потом и спать все улеглись. Шабойник с мальцом на печке, Семен Зайцев на полатях, а хозяин с хозяйкой и детьми за перегородкой на широчайшей кровати.
Удивило всех, что шабойник старенький так, как был, в валенках, на печку убрякался. Задула хозяйка лампу. И, почитай, тотчас же уснули все. Храпом наполнилась избенка до самого потолка. Но тотчас же после полуночи проснулись оба сразу, Семен Зайцев и Лотушка, и увидели, как страшный сон. Лунный свет в низеньком оконце жиблется, а старенький шабойник сидит на печке, с ног валенки стаскивает. Стащил и стал тихохонько онучи развертывать. А за этими онучами оба увидели двадцатипятирублевые билеты пачками; за одной онучей десять пачек, за другой тринадцать. И все -- как одна. В каждой пачке билетов по двадцати.
Застучали зубы у Лотушки и Семена Зайцева. И накрылись они с головой полушубком, чтобы ничего не видеть больше. И вспомнились им слова старой цыганки:
"Сторожат твой клад старый, да малый".
Оба мыслью взбудораженной зашептали:
-- Чур нас, чур, чур... сила нездешняя, чур...