-- При чем мы тут, при чем мы тут? -- бормотал он.
Семен Зайцев склонился к нему с побелевшим лицом, наотмашь замахнулся кулаком и исступленно засипел:
-- Молчи, сволочь паршивая! Умел воровать, умей и ответ держать. Чего распустил сопли? И-ех! Так вот и шаркну в рыло!
И оба опять замолчали, поникнув у костра. У ночи были свои думы и песни, у ветра -- свои, но у двух человек у костра не было ни дум, ни песен, ничего. Омертвели ровно они с пустыми и темными душами. Потом уснул Лотушка. И приснился ему его отец -- седобородый плотник Пантелей. Погладил он свою бороду будто бы, подбоченился и строго спросил сына:
-- Счастлив, сукин сын, своим богатством? А если это не богатство, а оберточная бумага? Тогда что?
Лотушка проснулся, -- в сидячем положении у костра спал он, -- подбросил в погасающий огонь еще один пенек, похожий на чудовищную жабу, и опять с отяжелевшей головою уснул с удушливым храпом. И увидел. Подошел к нему старичок-шабойник в своих валенках и ласково проговорил:
-- Я на тебя не сержусь. Всю жизнь я себя этим пеплом тешил. Теперь потешь им себя и ты! Только потешишь ли?
И опять проснулся Лотушка.
И опять подбросил в костер несколько веток. Огляделся. Будто яснело в поле. Чуть намечалась полынь на меже и светлопалевые тучи на востоке. Сейчас, пожалуй, и не собьешься с пути, если с осторожностью. Он разбудил Семена Зайцева. Тот сразу вскочил на ноги и, глубже нахлобучивая на глаза свою парусиновую фуражку, заохал, завздыхал, оправляясь, еще видимо не совсем приходя в себя, полный жутких грез. Потом спросил:
-- Где мы?