-- Однако, он вас обругал, а ведь вы на дуэль его не вызовете? -- заметила Ксения Ивановна.
Борисоглебский встал, отыскал свою шляпу и, сухо откланявшись, исчез с балкона.
-- А теперь, -- проговорила Ксения Ивановна, обращаясь к Потягаеву и Пальчику: -- я попросила бы вас оставить меня одну. Я устала и мне хочется спать. Я ужасно устала.
Потягаев и Пальчик встали. Пальчик хотел было на прощанье поцеловать руку Ксении Ивановны, но та сказала:
-- Нет, уж до следующего раза, -- и добавила: -- Как вам не стыдно врать? Разве вы делали мне предложение?
Пальчик сконфузился, а Потягаев сказал:
-- Вот и у нас в контрольной палате, когда я служил там, был подобный же случай. Одна невеста отказала жениху, нашему чиновнику, а тот взял да и застрелился. Пуля вошла сюда, -- показал он на свой лоб и, повернувшись затылком, добавил: -- а вышла отсюда.
-- Да неужто же, "гиероглиф"? -- сказала Ксения Ивановна, устало улыбнулась и вошла в дом. Она прошла к себе в спальню и, быстро раздевшись, легла в постель. Тяжелые гардины на окнах были спущены; в комнате горел китайский фонарик. Ксения Ивановна хотела было позвать горничную, но передумала и лежала, поставив локти на подушки и подперев руками голову. Ей было тяжело и скверно. О браке с Пальчиком она не думала серьезно; впрочем, если Мытищев ее не любит, не все ли равно, за кого ни выйти. Больше всего ее оскорбляло презрение Мытищева.
Ксения Ивановна подняла голову. В комнату вошла Аграфена Михайловна.
-- А я к тебе, -- сказала она с обычною улыбкою: -- вечером-то я все в кухне сидела, со странницей проходящей разговаривала, а сейчас Кондрат с почты письмо мне привез; с Афона письмо-то, от монаха моего. Духовный стишок, святая душа, мне пишет, убогой вдовицей меня в стишке называет.