Тем временем Ксения Ивановна и Мытищев отстали от всех.
-- Знаете что, -- шепнула Ксения Ивановна своему спутнику: -- идемте домой через переход. Тут недалеко через речку переход есть. Пусть нас здесь поищут. Мне ужасно хочется позлить Борисоглебского.
И она, круто повернувшись, пошла вон из березовой рощи к берегу речки. Мытищев последовал за нею.
-- Правда ли, что вы очень злы? -- спросила его Ксения Иванова, когда они уже скрылись из глаз Борисоглебского и Потягаева.
-- Правда, -- отвечал Мытищев.
-- На кого же вы злы: на людей или на судьбу?
-- На себя, на себя самого, -- отвечал Мытищев как бы с досадою.
-- За что же вы злитесь на самого себя?
Мытищев дернул себя за ус.
-- А за то, что человек я не глупый, но ни к какому труду не способен, то есть положительно не способен. Я могу умереть под знаменем, как это говорится, посадить самого себя на кол, хапнуть на отчаянно-рискованном предприятии миллион или прожить в один год сто тысяч, но каждый день вколачивать по одному маленькому гвоздику в одну и ту же доску, вот на это я швах! Тут у меня и лень, и апатия, и оскомина! А между тем, вколачиванье каждый день по одному гвоздику и есть самое настоящее дело. И только люди, способные на это, обречены на жизнь будущую. А всех нас, как сорную траву, ввергнут в пещь огненную. Об этом даже в писании сказано. Так каково же мне-то сидеть, сложа ручки, да ждать, когда меня в печку бросят. Ведь у меня тоже какое там ни на есть самолюбие в сердце обретается. А тут вдруг иди на растопку!