Ксения Ивановна было расхохоталась, но тотчас же притихла. Они были уже возле речки и перешли ее через деревянный помост.
-- Ксения Ивановна, ау! -- раздалось из березовой рощи.
-- Вернемтесь к ним, -- проговорил Мытищев: -- а то Пальчик расплачется, слышите, у него в голосе слезы.
-- А что за человек Пальчик? -- спросила Ксения Ивановна, как бы не вполне расслышав слова Мытищева.
-- Что за человек? Вы же сами недавно изволили пропеть: "Андрюша Пальчик, хороший мальчик!" Он такой действительно и есть. Только безобидчив уж больно. Это какая-то манная каша с сахаром. Мамаша его до сих пор на смирное место сажает. И он ничего, слушается. Как-то я заезжаю к ним, а он в уголке на стуле сидит и лицо у него печальное-препечальное. Увидел меня, с места не встает, а только возится шибко. Я говорю: "Здравствуйте, юноша!", -- а он опять на стуле возится, а встать не встает. Весь покраснел, на лбу даже пот выступил, а все сидит. Я говорю: "Что с вами, голубчик?", -- а он еще пуще краснеет, в глазах слезы и на носу пот. Тут уж его маменька вошла и со смирного места его отпустила. "Вставай, говорит, Андрюшенька, видишь, чужие люди приехали. Только чтоб в другой раз у меня этого не было!" Сказала и пальцем ему погрозила. Тут он встал, а за что он наказан был, не знаю.
-- Да вы что? Кажется, не верите? -- спросил Мытищев: -- Да ведь его маменька родом казачка, в сажень ростом. Она и трубку курит. А трубку она люлькой зовет. "Глашка, говорит, дай-ка мне мою люльку пососать!" А голос у нее, как у протодьякона, и на подбородке три бородавки, каждая с семишник и все с волосами. И когда она в меланхолии, то начинает волосы на них покручивать да в рот себе забирать. Чисто Тарас Бульба какой-нибудь ус свой закусил, резать татарву собирается. И вы опять не верите? Да ведь она не то, что cына, она раз урядника, на пожаре избила, да ведь как стукнула-то, так с ног и срезала. Тот только встал, почесался да говорит: "Эх, вот кого бы в полицмейстеры!" А он, нужно вам сказать, из городовых в урядники-то попал. Мужики не даром же ее "безменом" прозвали.
-- И вовсе не мужики прозвали, а вы, -- сказала Ксения Ивановна, слегка улыбаясь.
Мытищев дернул себя за ус.
-- А разве это не верно? Она так же, как инструмент этот, при случае обвесить любит.
-- А хозяйка она хорошая, -- добавил он, немного помолчав: -- у нее все впрок идет. У нее даже индюки индюшат выводят. Да чему вы не верите? Ведь она, конечно, не с голыми руками к ним подходит. Индюки, конечно, по лукошкам сидеть не любят; они любят больше около индюшек фуфыриться, вот как Борисоглебский около дам, да она тут к уловке некоторой прибегает. Выпросит на винокуренном заводе бражки даром, да и напоит индюков пьяными. Так пьяными их по лукошкам на яйца и рассажает. А те сидят пьяные-препьяные, украшения свои через нос перевесят, а детей все-таки выводят. Эта баба тоже не проживется.